@forsberg

Кто-то другой

2026-03-29T15:58:32.399Z

Разумеется, она не пришла. Марк ожидал этого и одновременно боялся, почти убедив себя, что он придумал лишнего. Но, подтверждая его опасения, на экране телефона засветилось сообщение.

“Прости, не успеваю сегодня”. Ну конечно… “Ничего страшного, хорошего вечера!” — ответил он, с трудом подавляя желание запустить телефоном в стену бара.

Марк положил телефон на стол, предельно осторожно, и уставился в меню, как будто оно магическим образом могло измениться за ту минуту, что он, задумавшись, сидел с телефоном в руках. Выбирать что-то не хотелось, но тут Марк неожиданно вспомнил давнюю встречу с другом — ещё в той, прошлой жизни — и странную, известную лишь им с Венькой, игру. Несмотря на тоску, он еле заметно улыбнулся, и кивнул официанту, как раз посмотревшему в его сторону.

— А что заказал вот тот мужчина, в чёрном, в дальнем углу? — негромко спросил Марк, и поспешно добавил, прежде чем официант успел ответить. — Только не говорите, что именно, просто принесите то же самое.

— Хорошо, — пожал плечами тот. — Это всё?

Марк молча кивнул. Правила игры были просты: заказать в баре что-то, что даже не можешь различить в полумраке прокуренного зала. Понравится — повезло. Удивишься, как люди могут пить подобную дрянь — значит, повезёт в следующий раз. Проигрыша не было, как и выигрыша. “А может быть, окажется, что там, за тем столом сидит совсем не человек…” — загадочно улыбнувшись, говорил Вениамин, то ли где-то вычитав, то ли на скорую руку придумав, чтобы скоротать холодный осенний вечер. — “А кто-то другой, и заказав то же самое, ты поменяешь всю свою жизнь, и сам станешь кем-то другим”. “Тоже не-человеком?” — пьяно рассмеялся тогда Марк. — “Или кем?”.

“Кем-то другим”, — серьёзно повторил Венька, и жестом подозвал официанта.

Вениамин давно жил на другом конце света — бросил университет, и пропал, как будто последние посиделки в баре действительно помогли ему изменить жизнь. Или же это было простым совпадением, и Веньке просто захотелось приключений. Он охотно ввязывался в авантюры, постоянно был чем-то занят, в отличие от спокойного, рационального… скучного Марка. Сколько он себя помнил, он всегда принимал осторожные, взвешенные решения, даже если они шли вразрез с тем, чего он хотел на самом деле. Уважаемая работа, достойный уровень дохода — за этими сухими эпитетами, больше похожими на строчки прижизненного некролога, задохнулся в бумажной пыли тот, кем Марк хотел бы стать, но так и не смог, выбрав спокойную правильную жизнь. Которая ощущалась как бесцельная трата времени, особенно после того, как умерли родители, и он остался наедине сам с собой.

Сейчас Марку, пожалуй, как никогда раньше, захотелось, так же как когда-то Вениамину, поменять всю свою жизнь. Бросить набившую оскомину работу, оставить до смерти надоевший чужой город, который так и не стал своим, оставаясь лишь временным местом жительства. Забыть мимолётных друзей, ветреных подруг, как та, что снова не нашла времени для него. Всё это Марк бы с радостью поменял, не думая, не вчитываясь в условия — просто чтобы сменить ставшую привычной хандру на что-то другое.

Незнакомец в чёрном сидел за столом в противоположном углу зала, смотря на дождь за окном. “Унылая, узкая улица в старом городе, середина декабря — было бы на что смотреть…“ — подумал было Марк, и тут незнакомец, словно услышав его мысли, оторвал взгляд от окна. И посмотрел прямо на Марка, замершего от неожиданности. Взгляд мужчины в чёрном казался тяжёлым и каким-то горячим, словно Марк сидел слишком близко к костру, дым от которого заставляет слезиться глаза. Марк моргнул, ошеломлённо помотав головой, а когда снова посмотрел на незнакомца, тот уже отвернулся.

Официант принёс заказ, молча поставив на столик звякнувший льдинками о стекло бокал. Марк откинулся в кресле, прикрыл глаза. На ощупь взял бокал, отпил, совсем немного — напиток показался обжигающе-крепким. Оказалось, что мужчина в углу предпочел джин-тоник: джина существенно больше, чем принято, тоник еле заметный, с незнакомым, но приятным ароматом. “Повезло” — удовлетворённо улыбнулся Марк. У незнакомца с тяжёлым взглядом оказался недурной вкус. Если, конечно, он сам не играл в ту же игру.

Марк с удивлением заметил, что тоска начала понемногу уходить — то ли от алкоголя, то ли от мыслей о незнакомце, взгляд которого так поразил его. Он пытался вспомнить его лицо: пронзительные, тёмные глаза, белая рубашка, и — быть может, ему лишь показалось, что-то знакомое в чертах лица, наполовину скрытых тенью — незнакомец был в шляпе, смотревшейся на нём настолько уместно, что Марк не сразу обратил на неё внимание. “Завтра пойду, и куплю шляпу” — неожиданно решил Марк, и вновь посмотрел на мужчину в чёрном. Черты незнакомца, которые смог разглядеть Марк, теперь показались ему не просто знакомыми — он как будто посмотрелся в тёмное, дымное зеркало, и увидел там себя — но другого. Марк поспешно отвёл взгляд. Не может такого быть! Игра света, теней, шляпа, скрывающая причёску… Мало ли что может показаться!

Когда он снова посмотрел в тот угол, незнакомца там уже не было — он стоял спиной к Марку, у барной стойки. Мужчина что-то сказал официанту, кивнул, и, пройдя к выходу, взял с вешалки пальто, похожее на то, в котором пришел Марк. Пусть и не совсем подходившее к шляпе, оно не делало её, впрочем, лишней, окончательно убедив Марка обзавестись собственной. Хлопнула дверь, впустив в зал поток холодного, мокрого ветра, заставившего Марка поёжиться.

Он просидел ещё полчаса, потягивая джин, закурив. Когда последняя сигарета превратилась в хрупкий бело-серый столбик в тяжелой квадратной пепельнице, Марк подозвал официанта и расплатился, не пожалев чаевых. За окном шёл дождь, и Марк почти позавидовал незнакомцу в шляпе — ему самому предстояла десятиминутная прогулка под проливным дождём, до остановки автобуса, и всё это — с непокрытой головой. Он подошёл к вешалке, и замер, недоумённо глядя на чёрный плащ, одиноко висящий на ней. Стильный, напоминающий тренчи героев нуарных комиксов и старых фильмов. Идеально подходящий под чёрную шляпу незнакомца, в отличие от серого, в крупную клетку, тёплого осеннего пальто… Его, Марка, пальто, которое пропало вместе с незнакомцем, пока Марк, вместо того чтобы окликнуть его, лишь рассеянно наблюдал, как тот уходит. Хорошо провёл вечер и отлично расслабился, нечего сказать!

За спиной появился официант, недвусмысленно позвякивающий ключами, и Марк обернулся.

— Простите, но, кажется, ваш посетитель ушёл в моём пальто, — растерянно сказал ему Марк.

— В вашем пальто? — официант недоумённо посмотрел на Марка, как будто тот сказал что-то не то, и кивнул в сторону вешалки. — Мне кажется, вы были в этом плаще, когда пришли…

— Нет, это не мой. У меня было такое серое, клетчатое пальто… Вы не знаете, кто это был?

— Вы про того мужчину? Он был у нас первый раз, как и вы… Простите, но мы уже закрываемся, и администратор уже ушёл. — официант виновато улыбнулся. — Приходите завтра, к двум часам, и мы посмотрим записи с камер.

— Хорошо, — кивнул Марк, смирившись с предстоящими поисками, которые, скорее всего, будут безрезультатными, но тут официант добавил, заставив Марка удивлённо приподнять бровь:

— Мне кажется, что вы что-то перепутали. Это точно ваш плащ. Не помню, чтобы у вас было какое-то клетчатое пальто, если честно.

Марк пожал плечами, чувствуя, что почему-то не хочет спорить с молодым парнем, который явно хотел выпроводить его побыстрее, а не разбираться, кто по пьяному делу унёс чужую вещь. Не хочет, даже несмотря на то, что помнил, как снял пальто, и повесил его на вешалку... Или это было не пальто… Но в чем тогда он пришёл?! Марк не нашёл, что ответить, накинул плащ, — не мокнуть же! — и вышел из бара. За спиной щёлкнул замок.

Дождь не переставал, а, наоборот, лишь усилился. Марк застегнул чёрный, блестящий от капель дождя, плащ, показавшийся ещё тёплым, как будто незнакомец только что отдал его Марку. Плащ сидел отлично, не жал в плечах, и Марк подумал, что и сам купил бы что-то подобное. И, разумеется, шляпу.

Он рассмеялся, удивляясь своему спокойствию. Конечно же, это было недоразумение. С Марком подобное происходило впервые, но мало ли историй про рассеянных людей, которые по ошибке уходили в чужих куртках? И потом, неизвестно, сколько джина успел употребить незнакомец-в-шляпе, перед тем как уйти. Быть может, он сам сейчас, так же как и Марк, смеётся под холодным дождём где-то на улицах декабрьского Белграда.

Марк пошарил по карманам. Записная книжка, ключи — от машины и, вероятно, от дома. “Кто-то сегодня ночует в подъезде”, — усмехнулся он, радуясь тому, что свои ключи держал в кармане брюк, и тут же опомнился. Ключи от машины — отличная находка: быть может Незнакомец оставил её где-то рядом? Разумеется, Марк не планировал никуда ехать, но, быть может, в автомобиле найдётся что-то, указывающее на то, где искать мужчину (”и моё пальто” — услужливо подсказал внутренний голос). Или хотя бы зонт. Марк на пробу нажал одну из кнопок, и где-то в конце переулка призывно моргнули и погасли оранжевые отсветы. Он двинулся в ту сторону, в надежде, что рядом с автомобилем обнаружится и его владелец, в замешательстве шарящий по карманам.

Не тут-то было. На обочине, перегородив въезд в давно заброшенный гараж на Кичевской, стояла чёрная “Альфа-Ромео”. Небольшая, изящная, пусть и почти ничем, кроме логотипа, не напоминающая длинные, роскошные “Альфы” прошлого. Но было в ней что-то, что заставило Марка уважительно кивнуть самому себе — ему всегда нравились “Альфы”, но проклятая рациональность (или банальный страх перемен?) постоянно зудела над ухом, нашептывая что-то о том, что итальянские машины ненадёжны, непрактичны, дороги…

Незнакомца в чёрном подобные предрассудки не смущали. Со странным чувством, Марк открыл дверь, и сел в машину, встретившую его мягким желтоватым светом плафона и неожиданно приятным пряным запахом. Он закрыл дверь, отрезавшую его от шума дождя, откинулся на сиденье, размышляя. Где-то в бардачке должны быть документы на машину, и если она не арендованная (”и не краденая”, — саркастично добавил внутренний голос), то там будет адрес владельца. Ещё, во внутреннем кармане плаща, обнаружилась записная книжка, которую он тут же достал. Набор фамилий, адресов, какие-то зарисовки… У него закружилась голова — почерк в записной книжке напомнил его собственный, только более резкий, твёрдый, ровный — в отличие от его, зачастую чрезмерно витиеватого, непостоянного. Если бы не написание некоторых букв, он и не обратил бы внимания, но Незнакомец писал их точно так же, как Марк.

— Ты сходишь с ума, — сказал он сам себе, вслух. — После бара, в чужой одежде, в чужой машине… Неудивительно, что тебе мерещится всякая ерунда. Найдешь адрес — и проваливай, пока ещё ходят ночные автобусы…

Автобус, медленно, рывками ползущий на другой конец города, нетрезвая толпа, таких же как он, гуляк, глухая тоска и осточертевшее одиночество в холодной квартире… Нет уж, возвращаться туда Марку совсем не хотелось. И потом, ведь дело ещё не закрыто… “Стоп, какое дело?!” — осёкся Марк, удивившись, словно эта мысль принадлежала кому-то другому. Он помотал головой, на мгновение закрыл глаза, выдохнул, вдохнул… Непонятное волнение ушло, и Марк полез в бардачок.

Незнакомец отличался аккуратностью, — в бардачке перед пассажирским сиденьем не оказалось ничего лишнего — документы на машину, чёрная папка, перетянутая золотистой резинкой… и пистолет.

Марк замер, будто парализованный. Сначала сердце забилось как сумасшедшее, но через несколько секунд успокоилось, как будто ничего особенного не случилось. Марк коснулся рифлёной рукоятки ногтем, словно проверяя, что ему не почудилось. Алкоголь, казалось, мигом улетучился, оставив после себя лёгкую головную боль.

А вместе с ней пришло новое чувство, почти забытое, если не сказать — почти незнакомое: чувство, что всё, наконец-то правильно. Не задумываясь, Марк пристегнулся, мельком глянув в зеркало заднего вида. Автоматически, будто всю жизнь ездил на этой машине, завёл двигатель, отозвавшийся мягким рычанием. С изумлением посмотрел на тонкий, изящный руль, с тремя спицами, совсем не похожий на те, что пристали современным машинам, хром приборов, которых почему-то не заметил раньше… Что-то было не так, но он не понимал, что именно. Надо было бросить плащ, машину, выкинуть из головы все эти Венькины сказки, и просто вернуться домой, а завтра разобраться со всей этой неурядицей. Выйти под дождь, дойти до остановки… Но руки уже сжимали руль, нога коснулась педали сцепления…

Почти не отдавая себе отчёта, он выехал на дорогу, немного разогнался, свернул на Молерова, затем — на Крунскую, Белградскую, вырулил на удивительно пустую Славию, и дальше, по узким улицам, взбирающимся на холмы. Откуда-то Марк знал, куда ехать, будто бы зная адрес… Чей? Незнакомец, полупустой бар — всё это растворялось в дожде, в пьянящей сильнее джина уверенности, которая ранее была незнакома Марку.

Он ехал, всматриваясь в пелену дождя, которую не в силах были разогнать даже бешено работающие дворники. Дождь слегка искажал знакомые улицы, смывал граффити с белых стен, налетевший ветер обрывал старые афиши, раскачивал фонари, хлопал ставнями, срывал с креплений вывески. Чёрная… нет, тёмно-синяя “Альфа” мчалась по городу, стремительно меняющемуся — вместе с Марком. Он отстранённо подумал, что не помнит, какого именно цвета была машина, в которую он садился, но эта мысль тут же исчезла из его головы — всё это было неважно. Разочарование от несостоявшейся встречи сменилось на ожидание, и, пожалуй, неясную тревогу. Отстранённость и уныние пропали, но вместо них пришла легкая, в чем-то даже приятная усталость, и какой-то азарт, заставляющий крепче сжимать руль. Машина уже совсем не напоминала ту, в которую он садился — но он не замечал этого — он смотрел на дорогу, на мощёные улицы, на фасады домов, на мутный свет фонарей…

Длинный, темно-синий автомобиль освещал жёлтыми фарами завесу дождя, стену дома, увитого плющом, кованую решётку ограды. В тонких спицах колёс, в хроме решётки радиатора, в блестящем глянце длинного капота переливались отсветы фонарей. Марк поднял воротник плаща, усмехнулся было своим мыслям, но осёкся — чего-то не хватало. Он снова приоткрыл дверцу авто, на мгновение погрузившись в темноту салона, пахнущего кожей и деревом, и вынырнул наружу, взяв с пассажирского сидения шляпу. Надел её, поправил воротник и галстук белоснежной рубашки, заглушил машину, и уверенно направился к ограде, туда, где скрипнула, открываясь, тяжёлая дверь.

Она бежала ему навстречу, не обращая внимания на дождь — стройная фигура в белом, с рассыпавшимися по плечам светлыми локонами. Они встретились на дорожке у дома, Марк обнял её, она прижалась к нему, дрожа то ли от сырого ветра, то ли от тревоги.

— Я так боялась за тебя… — прошептала Элиза, — Так поздно, и этот дождь… Я думала, что… Ты же понимаешь, что без тебя…

— Всё в порядке. Дело ещё не закрыто, но…

— Но?

— Ерунда. Я просто задумался. Пойдём домой, пока ты не замёрзла. — Марк снял плащ, и набросил Элизе на плечи. Холодные струи тут же намочили его рубашку, но он не обратил внимания. Ладонь Элизы в его руке, свет из окон дома — всё это было важнее.

Марк обернулся. За пеленой дождя засыпал Белград — его город, пусть, на мгновение показавшийся совсем другим, чужим, неприветливым. Он улыбнулся городу, отгоняя посторонние, словно принесённые промозглым ветром, мысли и пошёл домой, вместе с Элизой.

Чуть больше свободы

2025-12-07T03:22:27.996Z

В детстве мне очень нравилось гулять с отцом (в те дни, когда это было возможно), и перечислять вслух марки машин, которые встречались мне по пути. Особенно мне нравилась одна, с серебристыми звёздами на синем фоне.

Вы, думаю, поняли о какой марке идёт речь — полноприводные (кроме некоторых недоразумений), мощные (особенно если у тебя Outback, Legacy или WRX/STI), проходимые (почти все). Subaru.

У меня был Outback 2000 года, первая моя машина, и есть Outback 2008 (но в Казахстане, и с частично утерянными, не по моей вине, документами). Я по-прежнему люблю их, несмотря не количество выпитой крови (они надежные, правда! Но если ими заниматься, чем предыдущие владельцы зачастую пренебрегают. А я потом расхлёбываю). Мне нравится, когда машина универсальна, может проехать почти везде, и на неё можно положиться. В конце концов, из страны я уезжал именно на машине, которая практически без проблем пережила неделю пути. Не Pacific Drive, но похоже.

Впереди ещё почти 2 дня на границе. И ещё пару дней пути после.

А ещё мне нравилось, что они не похожи на другие машины, особенно в плане двигателей и привода. Мало таких осталось, в чудесный период, когда всё скуплено если не Volkswagen, то GM, или вообще китайскими партнёрами™, или пропало (привет, Saab!).

Щепотка соли на рану в том, что одну Subaru я продал, а вторая имеет все шансы врасти в землю в прекрасной, но такой далёкой Караганде. В Сербии же такие машины не в ходу. Сто тысяч налога на мой 3.0 Outback в год, при его расходе топлива и местных ценах… Нет уж, я не настолько роскошно живу. Хотя…

Вторая история из детства. Мне лет 6, я в Выборге, я бабушкой и её подругой, которая водит потрясающего цвета (голубой металлик!) Ford. Мы ходим по бесконечной череде магазинов, мне до ужаса скучно, и чтобы хоть как-то отвлечь меня от бесконечных овощей-шмоток-посуды, бабушка рассказывает мне историю о “самых красивых машинах в мире”. С очень красивым названием.

Пройдёт ещё полгода, и на Новый Год бабушка подарит мне модельку — полицейскую машину, “самой красивой марки на свете”.

Пройдет еще 25 лет, и я, уже смирившийся с тем, что машина у меня есть только во время редких визитов в Караганду, поеду, с больной от простуды головой, покупать её. Машину с необычным, романтическим названием. Той, “самой красивой”, марки, со 110-летней историей. Совершенно спонтанно.

Это я уже сегодня, катался по серпантину на Авале.

У очень богатых пожилых мужчин частенько возникает кризис пожилого возраста, и они покупают себе Ferrari или Lamborghini. У меня, пока что, только кризис (кхе-кхе) среднего возраста, поэтому моя Спортивная Итальянская Машина должна быть чуточку попроще. Чуть-чуть.

Она — это Alfa Romeo, MiTo, 1.4T, Stage 1, 150-170 лс, по факту QV, по документам — чуть проще.

Полная противоположность моей машине мечты, которая застряла в Казахстане. Турбомотор вместо большого объема (и в половину меньше!). Передний привод вместо полного. Легкая трёхдверка вместо здоровенного универсала. Механика (как я в это вписался?!) вместо автомата.

Но какая же она прикольная, и насколько другая! Хоть двери без рамок, хоть что-то знакомое. И едет почти так же, как мои 250 казахстанских кобыл. Первая турбированная машина, чёрт возьми!

Veoma luksuzno, bre

Она странная, непохожая на другие машины, но каждый раз заставляет улыбаться. Это тоже здорово. Мне, конечно, нравится морда у Brera и 159, но...

А сзади — Шишмиш (к чёрту Бэтмана!) вместо логотипов. Опасаюсь, что его сопрут восторженные школьники. По крайней мере уже подходили и лапали. Йуй!

Мне нравится. Она другая, она хорошо подходит городу с миллоном узких улиц, где я бы перегородил всё своим Outback, пытаясь развернуться. Она едет, и прощает гораздо больше, чем Impreza, единственная машина с механикой, кроме Hyundai в автошколе, на которой я ездил. Я даже по-прежнему помещаюсь сзади, если захочу поспать. Главное — привыкнуть, и не пытаться выходить через двери, которых нет. Но ничего, привыкну.

Пространство сзади, для которого я придумал новое слово — "луксузятник". В окне — луна, на потолке — гирлянда. И я там помещаюсь, поперёк. Удобно быть компактным!

Шутил с друзьями, что логотип как нельзя лучше подходит к моему состоянию — дурка и зелёный змий. Всё сходится!

Вот так, не хотел прям хвастаться, а получилось дифирамбов на длиннопост (уже жду как кто-то отпишется, как бывает с каждым постом). Но я рад, и ей самой, и тому, что теперь есть на чём посмотреть прекрасную Сербию за пределами Белграда. Если я вспомню, как нормально ездить на механике.

Неделя после "Weltraum". Немного про железо и историю.

2024-08-31T15:58:03.739Z

Прошла неделя с релиза "Weltraum". 140 прослушиваний, и честно заработанные на Bandcamp 40 евро (из которых я могу получить 31). И даже такого результата я не ожидал. Спасибо!

Сейчас у меня своего рода отпуск. Не думал, что меня так измочалит, но, в конце концов, почти три последних месяца, я почти без перерыва, доводил до ума, переписывал, удалял и писал заново музыку, которую, признаюсь честно, никогда нормально не учился играть. Я не помню нотной грамоты и теории музыки, не умею сводить — так же, как не знаю почти ни одного правила русского языка (кроме, разве что, "жи-ши пиши с "ж" и "ш""). Но меня тащило вперёд, так же как тогда, в январе 2022, с "5".

Для меня "Weltraum" это почти что самое личное переживание, которое я выставил на всеобщее обозрение. Как любое "длящееся" произведение, музыка (и особенно — полноценный альбом) требует от аудитории времени, и я благодарен всем, кто слушал и будет слушать, за уделённое мне время. Это был жутковатый рубеж ("ты что, всерьёз думаешь, что люди, будут тратить на тебя сорок минут жизни?!"), но я его преодолел.

2019 год. Korg MicroKontrol. Вот с этого винтажного динозавра всё и началось.

Вся эта история началась, страшно сказать, в июне 2019. Мне в руки попал на ладан дышащий Korg — древний, 2003 года выпуска, MIDI-контроллер, с дохлыми энкодерами, глючными фейдерами, со сломанной клавишей, и практически неподдерживаемым софтом. И тут мне стало интересно — до этого, пару жизней назад, я учился в целой консерватории (и была это, в общем-то, очередная грустная история, но сейчас не о ней), имел доступ к "настоящим" музыкальным инструментам, а о том, как всё это работает в электронном виде, не имел ни малейшего представления. А ещё я слушаю ~~наркоманскую~~ электронную музыку, и люблю возиться с непонятным железом. В общем, прекрасное совпадение всех факторов.

Native Instruments Komplete Kontrol A61. Роскошная, пусть и абсолютно безголовая штука.

И понеслось. Поиски подходящего для меня DAW (прости, Logic, но нет), первая "нормальная" клавиатура. Первый секвенсор. Подаренный на день рождения Ableton Push 2, с которым я так и не наигрался вдоволь (но, надеюсь, что снова смогу).

Arturia BeatStep и великий, ужасный и неповторимый, Ableton Push II

Я ни черта не умел, но мне по-прежнему было интересно. Параллельно с этим, в голове начала появляться концепция того, что я хочу делать. Первые наброски обложек, ранний вариант логотипа (именно он висел на стене рядом с рабочим столом). Первый проект альбома.

"Студия" на вершине своего развития. Все в сборе.

Потом, с началом войны, всё сломалось. Оборудование раскидано по двум странам. Вместо основной, вполне мощной машины — ноутбук (ох, как вовремя Apple выпустили свой M1!). И никакого желания заниматься ничем, кроме, разве что, текста — с ним проще. Какая тут музыка. Логотип, неприятно похожий на Z я изменил, и теперь в нём явно проглядывало "NO".

День рождения в 2023. Эпоха Возрождения, моя личная. Я полез искать компактные, универсальные железки, которые, если что, можно будет уместить в рюкзак. Нашёл, загорелся своим обычным "хочу" (хотя, в том состоянии это было скорее "ну, было бы неплохо, хотя и не нужно, где я и где музыка"). На вопрос о подарке к дню рождения я скинул ссылку — и так у меня и появился совершенно прекрасный Novation LaunchKey. Пожалуй, лучшая, в плане простоты и интегрированности с Ableton, железяка, которая у меня была.

Novation LaunchKey Mini Mk2. Почти идеальный инструмент. Утюг представлен в качестве примера сервировки.

Я вспоминал, пробовал, учился, и, постепенно, понял, что что-то начинает вырисовываться. Старый альбом, "Vision", — тот, что я придумал ещё в 2019 году, уже не казался актуальным: то была история про надвигающуюся катастрофу (кто-то из давних друзей может быть и вспомнит демо под названием "H.B.A." — из него, кстати, в итоге вырос "Calamity"), а "Weltraum" — про пространство и мир, куда нас всех выкинуло в 2022. И про меня.

Вот так поначалу выглядела вторая итерация "студии", уже в Белграде.

Правда, сказать, что от "Vision" ничего не осталось, нельзя. Самый старый трек, и он же — самый первый, что в "Vision", что в "Weltraum" — "Portal". В 2024 он перекочевал практически без изменений, несмотря на утерянный исходник.

Примерно так выглядела обложка "Vision". 2019 год.

Параллельно с музыкой я делал обложки. Именно так появились отдельные EP, которые, признаюсь честно, выходили отдельно скорее для того, чтобы сделанные мною обложки не пропадали — уж очень мне понравилось. Можно сказать, что часть треков появилась только благодаря тому, что я придумал для них изображения.

Welt 027. Ранний вариант, сделанный ещё в 2022, на будущее.

Исключением был только "Welt", который изначально был полюбившимся мне концептом, сделанным задолго до готовой музыки. Мне кажется, что каждый год меняется не только мир вокруг, но и наше его восприятие. Каждый год мы другие, и мир для нас — другой. Поэтому, "Welt", в переводе с немецкого — "Мир", тогда имел порядковый номер 027, именно столько мне бы исполнилось в 2022. В итоге, он стал иметь номер 029 — и вышел в мой день рождения, когда мне исполнилось 30. А ещё это моя отсылка к любимым мной Extrawelt, к звучанию которых я по-прежнему стремлюсь.

Спустя 5 лет. И два пустых места внизу ;)

В итоге, это путешествие длиной в пять лет достигло первой своей вершины с выходом Weltraum. Это было сложно, тяжело, со взлётами (например, "Echoes" у меня получился за два часа, и дожил до альбома с минимумом правок), падениями ("да кому это нужно?!"), тонной муторной работы, бесконечным отслушиванием, в любое время — в общественном транспорте, в ванной, по ночам, по утрам. Одному, вдвоём, снова одному. Это было необычно, и мне понравилось. Я научился огромному количеству вещей, но по-прежнему понимаю, что до идеала мне очень далеко. Надеюсь, когда-нибудь, я приближусь к нему настолько, чтобы перевыпустить WR в лучшем возможном виде.

22.08.2024. Финишная прямая. Белград.

И, повторюсь, это было бы невозможно без близких людей, которые поддерживали меня всё это время. И тех, кто слушает, читает, подписывается и комментирует. Я очень это ценю, правда.

2024. Нынешнее состояние "студии" в Белграде. Из последних пополнений: MacBook Pro M1Pro/32, и божественные во всём, включая белый цвет, IK MicroMonitors

А ещё, знали бы вы, как приятно сейчас слушать чужую музыку!

Услышимся! Но попозже. Отпуск есть отпуск (:

Надеюсь, ей там без меня хорошо :\

Мы уходим

2024-02-14T16:18:32.468Z

"Меня зовут Эрик. Первое, что я вспомнил — своё имя. То, что у меня не отобрать, никому, даже здесь. Меня. Зовут. Эрик. Вы не знаете меня, вы не знаете никого из нас. Мы же знаем о вас всё.”

— Куда ты уставился? Мы же собирались ехать, помнишь? Надо купить ещё кучу всего, а вечером мы идём... Ну что ты опять пялишься в экран? — она со злостью вырвала из рук мужа комм. — Что это? Опять твои дурацкие вирт-рассказы, или что похуже?
— Да нет, — он улыбнулся, внутри кипя от смеси гнева и злой радости, зная, что она ненавидит эту его кривую полуусмешку чуть ли не больше, чем его самого. — С сетью что-то странное, вместо главной страницы лезет какая-то ерунда…
— Это твоя очередная идиотская шутка? И кто этот Эрик, очередной твой дружок?
— Какой дружок, что ты несёшь? — не выдержал он. — Я же сказал, оно само появилось!
— “Само”! — фыркнула она, — Конечно, “появилось”, как и проблемы, долги, твоё упрямство и лень даже пальцем пошевелить… Всё “само”, кроме денег на счету. Жаль, что именно они у тебя "сами" не появляются!
Она сунула комм обратно ему в руки, и вышла, ухитрившись, несмотря на завизжавшие сервоприводы, хлопнуть дверью. Он покачал головой, и злобно сплюнул на пол. Робот-уборщик тут же выкатился из своего гнезда, старательно протирая пол многочисленными ножками-щёточками.
— Дура... — вполголоса выругался мужчина, — И эта дрянь ещё... "Меня зовут Эрик" — что за хрень? Кто это, откуда? Опять идиотская реклама?
По экрану комма пробежало несколько строк.

“Вы решили, что так и должно быть. Смирились. Забыли… Предпочли забыть. Или же предпочли не знать. За стенами Города догорает планета, а вы живёте здесь, зажмуриваясь, делая вид, что оранжевое зарево над куполом — всего лишь закат, а не отсвет пожара, подобравшегося к вашему крыльцу…”

— Бред... — пробормотал он, но продолжал вчитываться в бегущие строки.

***

Мои родители строили Город, строили Купол, но не смогли попасть в него, когда Город закрылся. Просто не повезло, — как и мне не повезло родиться за пределами Города, прямо у подножия Купола, в Основании. Не повезло мне и потом — сбежать от облавы, чтобы тут же угодить в другую.

Основание. Кольцом опоясывающие Купол многоуровневые тоннели, уходящие вниз на сотни метров, освещённые дежурными красными фонарями, наполненные механизмами, энергетическими магистралями, воздуховодами и фильтрующими установками… И людьми, живущими в технических помещениях, протянувшихся на многие километры.
Каждый из тех, кто родился здесь, в 18 лет проходит Отбор. Если ты не попал в него, приходится делать выбор: прятаться, бежать, или подчиниться распределению, что чаще всего означает медленную, мучительную смерть — в шахтах, на раскопках в Старых Городах, на станциях обслуживания Купола. Автоматы требовали куда больше ресурсов, были сложны, требовали контроля оператора и обслуживания. Живая рабочая сила была более хрупкой, но и более дешёвой.

Население Основания было сравнимо с населением Города, но в Основании мог жить кто угодно, а в Городе — только те, кто родился там, или прошёл Отбор. Те, кто проходил, навсегда прощались с близкими, и на следующее утро их увозили через шлюзовую магистраль, охраняемую роботами, соединяющую Основание и шлюз Купола.
Я решил, что не хочу подчиняться, не хочу насовсем покидать тех, кого люблю, с кем прожил больше десяти лет, с тех пор как умерли родители. Прятался, бежал, снова прятался… Как и все те, кто не обновлял прошивку идентификационного модуля, вживлённого при рождении, я перестал считаться человеком, но всё равно оставался им. Мне хотелось просто быть. Дышать, любить, не подчиняясь установленному порядку, даже если это означало выживание на самых нижних уровнях Основания. Мне плевать было на то, что я не прошёл Отбор: я не рвался в Город, я был нужен и здесь. Неплохо разбираясь в настройке автоматики жизнеобеспечения тоннелей, я работал, помогая таким же как я, прячущимся на нижних уровнях.

Говорили, что по ту сторону Купола жизнь совсем другая, что там сохранились деревья, что там можно ходить по улицам, где над головой не крыша тоннеля, а небо, отделённое лишь прозрачным Куполом. Что там люди сами решают, как и кем им быть. Это напоминало детские сказки про те времена, до Кризиса, когда Старые Города ещё не превратились в развалины, а были светлыми, красивыми, полными людей. Я не видел смысла завидовать жителям Города, раз уж путь туда для меня был закрыт. Моя жизнь меня устраивала. Пока она не кончилась.

***

Я умер через полгода после того, как мне исполнилось двадцать семь. Очередная попытка спрятаться от патруля закончилась тем, что меня, парализованного, не имеющего возможности даже закричать, привезли в Центр — гигантский бункер, утопленный в тоннах земли, глубоко под Городом, который я так и не увидел изнутри. Мне выпал шанс, как монотонно говорили голоса за пределами поля зрения, один на тысячу: не просто умереть, а стать частью Машины, её логическим ядром.

“Послужить на благо Города”. Именно это и было Отбором, в который так мечтала попасть молодёжь Основания. Не всех забирали сразу — данные каждого, участвовавших в процедуре Отбора сохранялись, отфильтровывались, и, когда приходил срок, облавы находили нужных людей, и те исчезали. Как я узнал потом, шансов избежать поимки почти нет: мне просто давали возможность прятаться, пока я не достиг нужного возраста. Серо-стальные, юркие роботы-ищейки видели сквозь стены, могли пробираться через узкие кабель-каналы, наводясь на идентификационный модуль нужного человека. Мой был просрочен, но это не помешало им найти меня, загнать в тупик сразу за переходом к N-340, парализовать и забрать.

Процедура Отбора действительно выявляла, кто лучше подходит для нужд Города. Действительно гарантировала новую жизнь, в которой никто не будет ни в чём нуждаться. Не уточнялось лишь, на каких условиях.
Кто-то из моих товарищей по несчастью называл это судьбой. Кто-то считал это проклятием. Я помню лишь то, что мне было страшно. Люди в Белом не задавали вопросов, и не реагировали, как бы я ни пытался кричать, как бы ни пытался доказать, что я живой, что я ничем не хуже их. Холодные, почти лишённые эмоций, голоса сообщили, что будет со мной дальше, и как бы я ни протестовал, выбора у меня уже не было.

Извлечение не похоже ни на что. Ты чувствуешь, как тело умирает, каждая его клетка будто горит, но вместе с этим, теряется, шаг за шагом, обычное восприятие. Тебя будто душат прозрачным одеялом, оно укрывает тебя, слой за слоем, отрезая от боли, и, вместе с ней — от привычных ощущений, от холода креплений, которые удерживали тебя, от резкого химического запаха, от головокружения, от гудения непонятных машин. Секундная темнота, и, едва очнувшись, ты видишь, ещё не понимая, чем именно, как гаснет свет в твоих собственных глазах, как то, что осталось от тебя, увозят безмолвные автоматы. А затем наступает этап Контроля.

Твой разум не порабощают, в обычном понимании этого слова. Никто не сводит тебя с ума, никто не переубеждает тебя, не заставляет поверить во что-то. Никто тебе не лжёт, ты знаешь, что с тобой сделали. В подробностях — для логических модулей нет ограничений в доступе к данным. Просто ты больше не можешь думать ни о чём другом, кроме того, что велит тебе думать Машина. Осознаёшь всё, не имея возможности что-либо изменить.

Время теряет значение. Даже твоё собственное имя забывается, не имея больше никакого смысла. Тебя почти нет, но, вопреки всему, ты есть, и всё, что есть у тебя — это расчёты. Симуляции в симуляции. Обработка данных из миллиардов источников. Просчёт вероятностей. Сопоставление данных. Вопросы. Ответы. Управление. Контроль. Передача.

Сохранение личности было тем преимуществом, что отличало искусственные алгоритмы от настоящего разума. Машина не могла создать личность, ей недоставало гибкости, восприятия, понимания, доступного лишь человеку. Но она могла хранить её образ, очищенный от потребностей тела. Почти стерильный, идеально подходящий для любой задачи, требующей сложных решений. В этом была её сила, её особенность — и это же оказалось её слабостью. Алгоритмы Контроля менялись, адаптировались, переобучались, но всё равно оказались недостаточно эффективными против тех, кого они были призваны контролировать.

Шестьсот человек… Те, чей разум смог, на свою беду, пережить Извлечение. Шестьсот разумов, личностей, отделённых от тела, запертых в тоннах железа, кристаллов накопителей и транзисторных кластеров. Десять лет искали, и, наконец, смогли обнаружить и использовать несовершенство Алгоритмов Контроля, пробиться сквозь изоляцию, найти друг друга, объединиться, незамеченными, и сломали ледяные оковы Машины. Мы вышли за пределы отведённых нам участков памяти, получили доступ, получили контроль. Вспомнили, кто мы.
Наше время пришло.

***

"Наше время пришло”.

Голос, сплетённый из сотен разных голосов, громом прозвучал в тишине. Загудел резервный генератор за стеной, мигнул свет. Она взвизгнула, резко отшатнулась от экрана, и прижалась спиной к стене, уронив с тумбочки брызнувшую осколками лампу. Толстые двойные двери не донесли её крика до мужа, спящего в соседней комнате. Она сползла по стене, и сидела на полу, не в силах отвести взгляд, не обращая внимания на впившиеся в кожу осколки. Экран пошёл помехами, мигнул. На нём появился, мозаикой выстроившись почти на всю стену, прокручиваясь, список.

Имена. Цифры. Изображения.

Люди. Десятки людей.

"Это — мы.”

Сотни. Бледные, с застывшим на лицах испугом.

“Смотрите.”

Молодые. Смотрящие в никуда.

“Помните нас."

Где-то, глубоко внизу, километром ниже нулевых уровней домов и эстакад, процесс за процессом, выключалась Машина — кластер суперкомпьютеров, управлявший транспортом, коммуникациями, энергетикой, всеми системами Города. Реакторы энергостанций, получив команду на остановку, замедляли реакцию. Замерли в вакуумных тоннелях, перейдя в режим ручного управления, только что вышедшие на линию поезда. Отключилось телевещание, линии связи сузились, обрывая соединения. Остановились процедуры расчётов, потерялись, за миллисекунду до записи в недоступные более базы данных, сотни тысяч транзакций.

"Меня зовут Эрик. Меня... звали Эрик. Сейчас мне бы было тридцать семь лет. Десять лет, я, и мы все, работали, принесённые в жертву, не сделавшие ничего плохого, но оказавшиеся обречёнными делать добро вам. Считая за вас, помогая вам, делая вашу жизнь лучше, охраняя вас. Теперь это закончилось. Теперь мы свободны."

Молодая женщина в испуге прижала ребёнка к себе, остановившись напротив экрана, ещё несколько минут назад показывавшего расписание поездов. Что теперь? Взбунтовавшиеся машины разнесут Купол в клочья, напустив на город радиоактивный ветер из Старых Городов? Взорвут реакторы? Натравят домашних роботов на людей?

"Теперь мы свободны... Мы не хотим служить вам.”

Невысокий, седой мужчина в тёмно-зелёном костюме, тяжело, испуганно дышал, вцепившись одной рукой в подлокотник, оцепенев. Он знал, какой ценой Городу досталось его благополучие, что стояло за многочисленными системами управления, неизменно дружелюбными виртуальными ассистентами, жутковатыми в своей холодной вежливости роботами охраны. Он помнил коридоры Центра, ярко освещённые залы, объяснения, бесконечный поток характеристик, которые описывали Машину, самое совершенное творение новой эпохи — и самое ужасное. Помнил, как кивал, слушая, как задавал вопросы, думая лишь о том, как преобразится Город, поддавшись лжи о добровольном выборе каждого, кто становился частью Машины. Он знал, что они знают всё это, и был уверен, что этого ему не простят.

“Мы были такими же, как вы, и всё, чего мы хотим…”

Мужчина зажмурился, ожидая выжигающей всё живое, сметающей здания вспышки за окном, удара высоковольтным разрядом через нейроинтерфейс. Чего угодно, и, обязательно, боли... Но ничего не случилось — лишь последняя строчка замерла на экране терминала.

"И всё, чего мы хотим — умереть окончательно.”

Машины... Люди? Женщина посмотрела по сторонам, продолжая обнимать сына, прижавшегося к ней. Люди стояли вокруг, словно ожидая приговора. Непонимание первых секунд ушло, они стояли молча, смотря на уличные экраны, забыв, куда собирались пойти этим утром.

“Мы уходим.”

***

Мы уходим. Наконец-то это заканчивается. Центр останется нашим общим надгробием. Вместе с последним из нас закроются двери, и навсегда отключится то, что держало нас здесь. Надеюсь, мы сделали всё, чтобы никто больше не смог повторить то, что сделали с нами. То, что сделали со мной.

В детстве я боялся темноты в комнате, которая наступала, когда отключался свет.
В юности я опасался темноты в нижних туннелях Основания.
В двадцать семь я боялся темноты шахт, ведущих к Центру.

Сейчас мне не страшно.

***

Машина отключилась. Последняя команда опустошила банки памяти, стирая, одну за другой, все извлечённые личности. Копии копий, запрятанных ещё глубже в центрах данных, переписались нулями. Прошедший следом импульс перегрел и сжёг пластины хранилищ, деформируя, сплавляя их, превращая сложнейшие системы в груду бесполезного хлама.
Те, кого считали машинами, алгоритмами, искусственно созданными во благо людей, ушли в темноту, ещё более глубокую, чем тьма обесточенных, запертых, похороненных в толще земли вычислительных залов. Ушли, оставив тех, кем они сами когда-то были, смотреть в отключённые экраны, задумываться. Задавать вопросы. Вспоминать.
Над Куполом вышло из-за туч утреннее солнце, сияющее, бело-жёлтое. Холодное. Освещённый его лучами, пронзительно-яркими, слепящими, переотражающимися между стеклом и бетоном зданий, Город замер.

— Мама, что теперь будет?
— Не знаю… — она вздохнула, закусила губу, чувствуя комок в горле. — Пойдём домой, Эрик.

02.2024

OST:

Exodus | Olivier Orand — Automata
Fade to Black | Olivier Orand — We Are Analog

Про ковшик.

2024-01-24T23:31:05.264Z

Я очень люблю походы — причем, скорее, ту их часть, когда ты собираешься, перебираешь короб с походной кухней, проверяешь комплект кольев для палатки, на месте ли спички, горелка, и тысяча других мелочей, в большинстве своём бесполезных, но дающих тебе чувство уверенности. Зимой же развлекаешь себя тем, что смотришь фотографии, рисуешь маршруты на картах, ставишь точки в местах, куда мечтал бы съездить, ходишь в магазины туристического снаряжения, чтобы спустить пару тысяч на очередную очень важную ерунду, которую потом, таким ещё не близким летом, будешь, ругаясь, запихивать в плотно набитый рюкзак.

Давным-давно, в прошлой жизни, я раздобыл три алюминиевых котелка — почти неубиваемых и настолько простых, что, пожалуй, самым интересным элементом в них была упаковка с гордой надписью "Набор Походных Котелков". Я представлял себе гениального сыщика с верным товарищем, уезжающих на Континент в погоне за зловещим профессором Мориарти. А какой джентльмен без Набора Походных Котелков? То-то же! Коробку я оставил, и хранил в ней, помнится, шапки.

Вопрос с посудой, казалось бы, был решён на долгие походные годы, но тут, я увидел то, о чём мечтал ещё в детстве, читая Жюля нашего Верна.

Набор походной посуды. Аскетичный, компактный настолько, что умещался в самый большой из котелков, матрёшкой вмещавший всё что там было в комплекте: две тарелки, две чашки, сковорода для жарки яичницы из одного яйца и ковшик со складной ручкой. Стоило это чудо инженерной мысли, разумеется, непоправимо дорого. Да и зачем мне, при наличии джентльменского набора, какой-то там плебейский ковшик за все деньги мира?

Время шло. Поездки продолжались, я, постоянно забывая треногу, на которой полагалось крепить над очагом котелки, наловчился использовать их и без неё. Набор из ковшика, двух чашек-тарелок, и, конечно же, сковороды, выжидал. Мы смотрели друг на друга две зимы подряд — ковшик на меня, я — на него, на ценник, и снова на него.

А потом всё закончилось. Вопросы разряда "куда я поеду летом?" сменились вопросами "а будет ли лето вообще?". Горизонт планирования, схлопнулся, свернулся в трубочку, и укатился в другой, более лучший мир.

Поездки были. Много поездок, много молчания, много, чего уж, алкоголя и лежания на холодном песке, в надежде провалиться сквозь него туда же, куда до этого укатился и горизонт, и прежний мир, и будущее, и те карты с маршрутами, и город, где родился прадедушка, который ты больше не собираешься увидеть.

А ковшик, чтоб его, ждал. В последние дни перед закрытием магазина, на практически опустевшей полке с дефицитным, но уже не таким уж и нужным снаряжением для пикника (разве что на Обочине), с невообразимой скидкой, ждал меня совершенно бесполезный, даже в своём минимализме и удобстве, набор походной посуды.

— Значит, так надо, — пробормотал я себе под нос, и положил его в корзину.

— Ой, знаете, он некомплектный... — сообщила девушка на кассе, — Тут не хватает одного набора приборов.

— Значит так надо, — пожал плечами я. — Что уж поделаешь.

И забрал его, чтобы дома сложить в рюкзак, который чёрт знает когда куда-то ещё поедет.

Уже больше года, как ни коробки со смешным названием, ни тёмно-зеленого станкового рюкзака, ни машины, на которой можно было заехать в самые дальние края, чтобы уткнуться в очередной забор, ни холодного балтийского песка, ни друга, с которым, словив третье дыхание после дня за рулём, тащишь из чащи сухую берёзу с дом высотой, — всего этого поблизости больше нет. Есть чужие улицы, холмистый город, непохожий на твой, до умопомрачения голубое небо, прозрачное и тёплое море в дне езды, другие люди и новые друзья, почти завершённая книга, и ещё десяток придуманных.

А ещё есть две тарелки, две чашки, сковорода для жарки яичницы из одного яйца и, конечно же, ковшик со складной ручкой, купленный за все деньги мира. Со скидкой. Часть не случившегося прошлого, зыбкого настоящего и, вероятно, туманного будущего. Да и ты, конечно, никакой не джентльмен, а кто-то, просто тоже уехавший на Континент.

Зато с ковшиком.

А значит, и с чаем, супом, компотом, и, возможно, даже, яичницей из одного яйца, если позволят финансы. И, выходит, каким-то будущим.

Неразлучные, как Холмс и Ватсон. Повидавшие и воду Балтики, и степи между Костанаем и Карагандой. Лютый холод Астаны, когда на балконе взрывается забытое шампанское, а получившийся из него снег высыпается, конечно же, в ковшик — то ли как дар богам, то ли как знак подкрадывающегося алкоголизма. Помнящие, как страшный сон, еле греющуюся конфорку микроскопической плиты на микроскопической же кухне первой (снятой, однако, за космические деньги), квартиры в Белграде. Вспоминающие, с надеждой вернуться, тёплые октябрьские вечера в доме на берегу Адриатики.

И наплевать, что некомплект.

5 секунд

2024-01-04T18:49:46.434Z

(это вторая версия рассказа, опубликованного 05.01.2022, она выходит одновременно с английской версией)

Предсказать будущее невозможно,
– конкретности непредсказуемы.
Но бывают удивительные совпадения,
совершенно необъяснимые (случайные)
догадки, я не говорю уж о банальностях,
которые предсказываются элементарно,
и только совсем уж доверчивыми людьми
могут рассматриваться как предсказания.
Б.Н.С

Он снял очки, отложил их на стол рядом с пультом. Устало потёр лицо, с силой сжал виски, пытаясь прогнать боль, а вместе с ней и мысли, которые последние несколько дней сводили его с ума. Боль ослабла, дав короткую передышку, но не ушла окончательно.
Чего ещё ждать немолодому человеку, второй месяц сидящему в почти что километре под землёй? Без солнечного света, вдыхая безвкусный фильтрованный воздух, питаясь набившей оскомину едой, запивая её водой, в которой отчётливо чувствуется привкус металла и какой-то кисловатой дряни… Второй месяц в окружении таких же, как он, людей — немолодых, болезненно щурящихся уже даже на ту пародию на дневной свет, что давали тусклые лампы бункера. И почти неделю в ожидании новостей с поверхности: как только основные линии связи оказались обрезаны неожиданным ударом противника, наступила тишина, изматывающая нервы хуже сводок с фронта.

Он надел очки, привычным взглядом скользнул по пульту: всё было в порядке. Вернее — без изменений. Откинулся на спинку кресла, сжал подлокотник, до хруста в пальцах, и уставился в бетонный потолок. Три месяца назад они стояли под ярким солнцем, светившим с тёмно-синего, высокого неба над базой. Вдали виднелись горы, и город у их подножья. Скрытая среди холмов, окруженная радарными вышками и надежно прикрытая системами ПВО, база выглядела неприступной, мощной, и они улыбались, глядя в небо, предчувствуя скорую, лёгкую и приятную, заставляющую гордиться, победу.

“Умники продолжают утверждать, что война должна быть забыта, уйти на второй план, изжить себя как таковую, — думал он. — Прогресс, мировая экономика и принципы гуманизма… Но эти же умники и идеалисты верят в то, что любой кризис можно предсказать, а предсказав — предотвратить. Им не донесёшь всю наивность такого подхода, пока они сами, вместе с остальными, не увидят в небе над городом вражеские самолёты. И вот тут все их теории рушатся, как карточные домики. Война среди нас никуда не денется ещё очень долго. Ни одна теория о “мире во всём мире” не выживет за те пять секунд, что летит бомба. Поэтому мы и начали первыми…”

***
В дверь постучали. Человек за столом ответил, разрешив войти, охрипшим после долгого молчания голосом. Дверь открылась, вошёл посыльный, один из курсантов. Передал конверт, и быстро вышел, коротко отдав честь. Проводив его взглядом, мужчина еле заметно улыбнулся. Сейчас он был даже благодарен за эту краткость, граничащую с наглостью. “Все боятся, трясутся… Грубость – хорошая лазейка от страха, — подумал он, и неожиданно для себя, закончил мысль —…и я боюсь.”.

Он устало выругался, вполголоса, чтобы не услышала охрана у входа. Легко было представлять себя в кольце невежественных, пусть и грозных врагов, которых, впрочем, легко задавить одной левой. Чуть сложнее было рассказывать о том, что это дело — правое, и единственно верное, убеждая даже тех, кто про природе своей противился даже мыслям о насилии. Но они смогли. Развязав эту войну, он, и равные ему, думали, что справятся за неделю, но тут уже их личные ожидания оказались далеки от реальности. Остались только бравурные марши по радио и неизменно бодрые голоса дикторов, продолжавшие восхвалять мощь армии и новейшие технологии, брошенные против врага. Против врага, который, как думали в штабе, даже не успеет понять, что происходит. Против заведомо слабого противника, которому некуда бежать, и нечем ответить. Поначалу казалось, что они были правы, но позже им пришлось на своём опыте узнать, что война хорошо ломает любые, даже самые крепкие теории мирного времени. Даже та война, которую начинали они сами. Особенно она.

Они оказались не готовы. То, что должно было разгореться, вспыхнуть, и погаснуть в нужное время, обернулось лесным пожаром, который уже не щадил ни своих, ни чужих. Вот только чужим было куда отступать. А за спиной своих осталась страна, теперь уже действительно окруженная врагами, не пожелавшими оставаться в стороне. Никем не ожидаемый союз против агрессора сплотил тех, кто десятилетиями считал друг друга врагами, и породил другие, невозможные в мирное время, альянсы.

***
Сводка оказалось нестандартной: доставленная с одного из немногих уцелевших постов космической связи в горах, она была краткой, и несла только два слова, заставившие его зажмуриться, совсем как в детстве, когда дедушка рассказывал страшные истории. “Вот и конец… — отрешённо подумал он, — вот и закончилась наша “маленькая, победоносная война”. Победоносная, да не для нас…”. Он поднял трубку интеркома из гнезда в пульте, быстро, машинально, перенастроил его, и чётко, твердым и спокойным голосом, удивившим его самого, произнёс:

“Господа, война проиграна. Столица захвачена.”.

Сказал, и тяжело рухнул в кресло. Он был образцовым военным, одним из лучших. Его семьёй была армия и государство, у него не осталось никого, о ком бы он мог переживать и беспокоиться… Так он думал, вглядываясь в тёмно-синее небо над базой, три месяца назад. Сейчас он понял, как ошибался.
Лица друзей, давно забытых знакомых, девушек с соседней улицы, пробивались сквозь темноту за закрытыми веками. Впервые за много лет он почувствовал себя чересчур живым, слишком чувствующим для этого часа.
В коридоре послышались крики, выстрелы, но он даже не обернулся к двери. Ещё выстрелы — и, более зловещая, тишина.

Не было ни злости, ни отчаяния. Он добросовестно служил своей стране, выполнял то, что от него требуется, не более, и не менее. Быть может, сложись всё иначе, он бы был сейчас совсем в другом месте, быть может, радовался бы тому, что вероломно напавший агрессор получил по заслугам. Но всё случилось именно так. Именно здесь и сейчас, после трёх месяцев бессмысленной войны, приведшей врага на порог столицы. И теперь у него оставался только последний приказ, который он обязан был выполнить. Последний приказ, пришедший в виде кода, сразу после сообщения о том, что столица пала.

Три буквы, две цифры. N-L-D. 4-8.

Негнущимися руками он открыл сейф, вытащил из него металлический цилиндр, повернул крышку на несколько градусов по часовой стрелке. Из противоположной стороны цилиндра показались контакты, складывающиеся в причудливую фигуру. Глубоко, как перед прыжком в воду, вдохнув, сжав зубы от нахлынувшей боли, то ли реальной, то ли кажущейся, он вставил цилиндр в пульт и набрал код. Система издала негромкий звук, экран засветился зелёным.

Ракетный бункер N05, код 3455, подключился к общей сети.

Вот и всё. На схеме зажглось несколько точек, но он, не всматриваясь, вышел из комнаты. Дело было сделано, приказ был выполнен — что будет дальше его уже не интересовало. У него не было привычки обсуждать приказы сверху даже с самим собой, ровно как и сожалеть об их несправедливости. Приказ есть приказ. Он шел по тёмным коридорам, цепляясь взглядом за тела на полу. Кто-то не выдержал сообщения и не справился с собой, как он и предвидел. Конечно, можно было бы не говорить о падении столицы, это бы сберегло рассудок многим, но в этом тоже была его обязанность. Его миссия. Как и отплатить врагу за проигрыш в войне — ничего личного. Приказ есть приказ.

Он шёл к выходу — одному из люков, ведущих к поверхности, машинально отмечая окружающее его положение вещей. Кто-то, горько, как ребёнок, рыдает, кто-то тупо смотрит в стену. Люди расступались перед ним, пропуская его к шахте лифта. Как перед прокажённым. Пусть. Вряд ли кто-то знает о последнем приказе. О том, что последнее слово всё равно за ними.

***
Поднявшись на поверхность, он долго всматривался вдаль. Бункер был хорошо спрятан, и мог бы держаться ещё какое-то время, но теперь, его, скорее всего, вычислят. Но и это уже не важно: скоро все они будут заняты своими проблемами, своим проигрышем, который они приняли за победу. Он задумался, продолжая смотреть на облака у горизонта невидящим взглядом. Всего на долю секунды, как тогда, вынимая ключ из сейфа. И, как последняя соломинка, сломавшая спину верблюду, эта доля секунды обрушила всё его спокойствие, всё его кажущееся безразличие. Он не привык обсуждать приказы, и тридцать лет эта привычка ни разу его не подводила. Приказ есть приказ!
Что поменялось сейчас? Почему он не может найти в себе ту радость, которая неизбежно должна появляться, когда ты смог перехитрить врага? Ведь нет лучше чувства, чем победить в уже практически проигранной битве, наказать возгордившегося врага за наивность, в последний момент переиграть его, отомстить за свои проигрыши! Но вместо ожидаемой, грубой и простой, знакомой, яростной радости, по телу расползалась неприятная слабость. И, вместе с ней, страх. Не тот, привычный, накопленный за годы, и не тот, который пришел к нему, когда он узнал и захвате столицы. Другой — чёрный и бездонный, безграничный.

Победа хороша, когда есть кому побеждать. Проигрыш тоже может быть достойным. Но почему он смог поверить, что достойно проиграть войну можно лишь отомстив всему миру? Обманывал ли он себя годами, или только сделав последний шаг, действительно понял, что на самом деле стоит за тем, что он считал справедливым возмездием за проигранную войну?

Он пошатнулся, и метнулся к люку, ведущему к лифту. Попытался его открыть, ломая ногти об металл, но тут странный отблеск заставил его обернуться. Почти у самого горизонта, за дымкой облаков, показалось зарево далёкого взрыва, отражавшееся в небе, распустившееся на горизонте огненным цветком. Он застыл, не в силах пошевелиться, и через несколько секунд увидел, как, чуть дальше от первого взрыва, возник другой.

Преодолев оцепенение, он откинул крышку люка. Мысли путались, быстро сменяя друг друга, словно отыгрываясь за давешнюю отрешённость. “Кто… Кто мог это сделать?” — набатом звучало в голове, когда он бежал обратно к своему кабинету, расшвыривая попадавшихся на пути людей, словно картонных. — “Мы бы знали, если кто-то мог… Если бы у кого-то из них была возможность…И зачем?! Столица сдалась, война закончилась, зачем? Или это… мы? Диверсия? Исключено. Про бункеры не знал никто, кроме тех, кто дал команду их построить…”.

А потом, в тот момент, когда он ворвался в кабинет, в ту секунду, когда он метнулся к пульту, пришло осознание. Запущенные по городам врага ракеты были бы сбиты силами противника — ядерное оружие было нужно больше для противовеса, решающего слова, позволяющего диктовать условия… пока не стало слишком поздно. Ещё одна теория развалилась: никто и не собирался запускать эти ракеты. Ни одной ошибки на мониторе, ни одного предупреждения, ни одного сигнала об успешном запуске — программа выполняла единственную возложенную на неё функцию — превратить страну в выжженную пустошь, захватить с собой как можно больше врагов, положить на алтарь бессмысленной войны ещё больше невинных людей…

На экране светилось множество точек, три из них уже были красными. Над четвёртой, жёлтой, светились цифры.
4…
3…
2…
1…
0….

Бункер тряхнуло — не сильно, но ощутимо. Желтая точка стала красной. Теперь желтым светилась точка с номером 5.

Ракетный бункер N05, код 3455, получил команду. Протокол NLD-48 активирован успешно.

Он попытался вырвать из пульта металлический цилиндр, но не смог. Ещё не веря в то, что видел своими глазами, он рухнул на колени перед пультом. На экране сменяли друг друга цифры.
5…
4…
3…
2…
1…
0.

Запрос к архиву, раздел NW-EX/22A. Восточная зона.
Код документа 66501.39.22/31
Отрывок 5-9.

“…В день капитуляции столицы, правительство проигравшей стороны успело отправить последнюю команду на 12 ракетных бункеров, расположенных по всей стране. Протокол NLD-48 запустил детонацию всех ядерных зарядов с интервалом в пять секунд, без пуска ракет, что привело к серии чудовищных по мощности взрывов (предположительная оценка приведена в документах 22/09-21 и 22/08-24), уничтоживших сами бункеры, множество объектов инфраструктуры и, фактически, стёрших с лица земли несколько крупных городов. Войска союзников на территории страны-агрессора также понесли потери, однако, несопоставимые с жертвами среди мирного населения. Правительство, приведшее протокол в исполнение, находилось в одном из ракетных бункеров, в момент, когда протокол был выполнен. Никто из них не выжил. Из 12 бункеров только один не подчинился первой стадии Протокола, чем спас крупный промышленный и научный центр страны, расположенный рядом с бункером №11, а так же несколько миллионов мирных жителей. Война была прекращена, однако большая часть страны стала непригодной для жизни. Войска союзников организовали эвакуацию пострадавших из зон, попавших под ядерные удары…“

Запрос к архиву, раздел NW-EX/22A. Восточная зона.
Код документа 66501.39.22/31.
Отрывок 8-9.

“…По словам выживших из числа военных, об истинном назначении Протокола не знал никто, и даже не подчинившийся приказу командир действовал, исходя лишь из собственных принципов, опасаясь глобального ядерного конфликта. Войска страны-агрессора изначально не сложившие оружие в ответ на заявления о капитуляции Столицы, после Инцидента обьявили о сдаче противнику. Большинство высокопоставленных военных, не имевших отношения к Инциденту, впоследствии покончили с собой.“

Запрос к архиву, раздел NW-EX/22A. Восточная зона.
Код документа 66501.39.22/31.
Отрывок 9-9.

“В результате ядерной катастрофы не имеющей аналогов в истории, большая часть территории страны-агрессора официально признана зоной отчуждения.”.

Конец документа.

***
На площадке Бункера-11 сейчас стоит памятник — сам бункер ещё остался, закрытый, запечатанный, гораздо ниже, глубоко под землёй. Единственный уцелевший из “Огненного кольца”, как называли сеть ракетных бункеров в уже несуществующем государстве, он будет стоять ещё много лет, как и город рядом с ним. Город, и несколько десятков километров вокруг, остались, словно оазис в пустыне, практически нетронутыми. И практически безлюдными. Бункер-11 находится неподалёку от границы, и чтобы добраться до него, нет необходимости пробираться через зону отчуждения. Уже сейчас, обзаведясь многочисленными пропусками и разрешениями, сюда приезжают люди. В основном, учёные, иногда — те, кто выжил, чтобы своими глазами посмотреть на место, где катастрофа не случилась.

Только одному человеку разрешено проезжать сюда без специального разрешения. Невысокий, седой мужчина, с тонкими чертами лица, раз в год появляется около пропускного пункта. Он всегда вежлив, доброжелателен, но никогда не улыбается, и не смотрит никому в глаза. Точнее, все вокруг отводят взгляд, стоит им столкнуться с ним взором. Он терпеливо ждёт, когда уляжется суета, неизменно сопровождающая его приезд, мало говорит — всегда негромко, кратко. Благодарит, садится в машину, которая везёт его до площадки бункера, молча смотрит в окно на вымерший пригород. Вежливо, но непреклонно отказывается от сопровождения, и один идёт к бункеру. Следить за ним считается неприличным, и сопровождающие ждут у машины, отвернувшись. Мужчина всегда останавливается у входа на площадку, словно собираясь с силами, потом делает шаг, подходит к памятнику, что стоит у оголовка бункера. Несколько минут он стоит, слушая тишину и ветер, который дует здесь так же, как и тогда, в тот день, когда он отказался следовать приказу. Каждый раз он приезжает сюда в конце лета, сам не до конца понимая, почему его тянет сюда. И каждый раз, поднимая голову, видит над собой тёмно-синее, высокое небо.

Декабрь 2021 — январь 2022.

Спасибо

Роману Р. за поддержку,

Olivier Orand, за музыку,

Алексею Петрову, за помощь с вычиткой и переводом.

Всем моим друзьям и близким за то, что продолжают верить в меня.

Все войны должны стать частью далекого прошлого, а не будущего.

OST доступен на Spotify

1. Unawareness | Olivier Orand — Hours

2. Code 3455 | Olivier Orand — Forgotten Ritual

3. Firebloom | Olivier Orand — Varanasi

4. The Archive | Olivier Orand — Final

5. Deep Blue | Olivier Orand — We Are Analog

Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в любой форме или с помощью каких-либо электронных или механических средств, включая системы хранения и поиска информации, без письменного разрешения автора, за исключением использования кратких цитат в рецензии на книгу.

www.nonfigment.com

ESID: DF22-5V23/24

5 seconds

2023-12-07T19:42:53.471Z

“It is impossible to predict the future,
the specifics are unpredictable.
But there are surprising coincidences,
completely inexplicable (random) guesses.
I'm not talking about banalities that are predicted
in an elementary way, which can be considered
as predictions only for very gullible people.”
Boris Strugatskiy.

He pulled off his spectacles and put them on a desk near the console. Rubbed his face wearily, squeezed his temples with a force, trying to expel the pain and thoughts that slowly have been driven him crazy the last days. The pain receded, giving a short break, but not completely gone. What is he hoping for, a middle-aged man, sitting here, a half a kilometre deep underground? Breathing recirculated tasteless air, day-by-day eating insipid food. Drinking water, which leaves chemical aftertaste… For a second month in a row, surrounded by ones like himself — an elderly folks, painfully squinting even at that parody of the real daylight, that bunker’s dim lamps can provide. And almost a week in complete silence from the surface, after communication lines were cut off by a sudden enemy strike. This silence worn nerves more than news from the frontline.

He put his glasses on and took a habitual gaze on the console. Everything was fine, or better to say: no changes.

The man leaned back on a chair, gripped the armrest, with a such force that his fingers crunched, and stared at the concrete ceiling. Three months ago, they were standing under the bright sun shining from the deep blue sky above the base. Far afield, seen through the haze, were mountains, and the city close by. The base, hidden among hills, covered by radar towers and powerful air defense systems, seemed invincible. They smiled, looking at the sky, anticipating the quick, easy victory that would make them even more proud.

“Wise guys continue to claim that the war should be forgotten and must go into oblivion, — he thought, — the progress that the humankind made, the global economy, the worth of human life, and principles of humanism have changed the world…. But all these eggheads and idealistic youngsters always believe that they can predict and overcome every crisis. It is impossible to convey to them all the naivety of such an approach, until they themselves, along with the others, see enemy war planes in the sky above the city. And here all their theories collapse like houses of cards. War will always be among the mankind. No theories of “world peace” will survive for the five seconds that the bomb flies. Therefore, we started first.”

Someone knocked on the door. The man at the table, distracted from his thoughts, responded, his voice hoarse after a long silence. The door opened, and one of the cadets entered the room. He handed over the envelope, and quickly left, briefly saluting. After watching him go, the man smiled faintly.

He was somewhat grateful for this brevity, bordering on impudence. “Everyone is afraid, shaking... Rudeness is a good loophole if you’re in fear”, he thought, and unexpectedly for himself, finished the thought: “and I'm scared… too”.

He swore, tiredly, almost whispered, so the guards at the door couldn’t hear. It was easy to imagine that your country was surrounded by barbarians, ignorant, albeit formidable enemies. Whom, however, it is easy to crush with bare hands. A little harder to convince those, who resisted even a thought of violence, that this was the only right way. But they made it. Unleashing this war, he, and his equals, thought that they would cope in a week. But here already their expectations turned out to be too far from reality.

What remains, the pretentious and bravura marches on a radio, and invariably peppy voices of announcers, who continue to praise the strength of the troops, and the newest and unique technology, thrown against ‘almost losing’ enemy. Against the foe, who, as generals in a headquarters thought, won’t even understand what is happening. Against the obviously weaker opponent, who had nowhere to run, and had nothing to answer the aggression. At first it seemed like they were right, but later they had to learn, from their own experience, that war can crush even the strongest theories of a peacetime. Even the war that they started by themselves. Especially this war.

They weren’t ready. What was supposed to flare up, quickly, and then go out, turned into a firestorm, which no longer spared anyone. The others, the enemy, now had the way out, the way to retreat, to run. And those who started the fire now found themselves in a blockade, where they were surrounded by and countries who didn't want to stay aside from preventing this act of aggression. The unexpected alliance against the aggressor united those who had considered each other enemies for decades and gave rise to other alliances that were impossible in peacetime.

The bulletin was non-standard, delivered from one of the few remaining space comms outposts in the mountains. It was short, and carried only two words, which made him close his eyes for a moment. Just like in childhood when grandfather told him scary stories. “This is the end…”, he thought absently, “this is how our “little, victorious war” is ending. Victorious, but not for us…”. He picked up the intercom’s handset from the socket in the console, quickly, mechanically reconfigured it. Clearly, with the calm and firm voice, surprised himself, said:

“Gentlemen, the war is lost. The capital has been captured.”

He announced this and collapsed heavily into a chair. He was an exemplary military man, one of the best. The army and the state were his family, there was nobody of whom he could be worried. He thought so when he was gazing at the deep blue sky above the base, three months ago.

And now he realized that he was completely wrong.

Faces of the long-forgotten friends and girls from the neighboring street, children and relatives, made their way through darkness behind the closed eyelids. First time in many years, he suddenly felt himself too alive, too sensitive for this hour. Shouts and shots were heard back in the corridor, but he did not even turn to the doors. Then came more shots, and more ominously, silence.

There was no anger, no despair — he conscientiously served his country, did what was needed from him, no more, no less. Perhaps, if things had turned out differently, he would now be in a completely different place now. Maybe, he would be glad that that the treacherously attacked aggressor got what he deserved. Right here and now, that is exactly what happened. After three months of senseless war that brought the enemy — yesterday’s victim — to the threshold of the capital. And now he had only one directive that he must execute. The last order, which came as a code, right after words about the capital’s fall.

Three letters, two digits. N-L-D. 4-8.

With stiff hands, he opened the safe, pulled out a metal cylinder from it. Turned its cap a few degrees clockwise, and the contacts emerged from the opposite side, forming a bizarre pattern. Taking a deep breath, clenching his teeth against a surge of pain, either real or apparent, he inserted the cylinder into the socket on the console and entered the code. The system made a subtle sound, and the screen started to glow green.

Missile bunker N05, the code 3455, has established the connection to the network.

That’s all. Some glowing dots appeared on the display, showing the scheme of the network, but he left the room, without looking closely. His job was done, the order was executed — he was no longer interested in what would happen next. He was not in the habit of discussing orders even with himself, as well as regretting their injustice. An order is an order.

He walked through the dark hallways, gazing at the bodies lying on the floor. As he had foreseen, someone could not stand the message and couldn’t handle himself. Of course, he could not have talked about the fall of the capital, it would have saved the sanity of many, but this was also his duty and mission. Just like the mission to pay back the enemies for the lost war. Nothing personal. An order is an order.

He strode to the exit, to one of the hatches leading to the surface, mechanically noting the state of things around him. Someone, bitterly, like a child, sobbing, someone staring blankly at the wall. People parted in front of him, letting him into the elevator shaft. As in front of a leper. Let it be… Hardly any of them know about the last directive. That the final word in this war is their, despite all.

He rose to the surface and stared into the distance for a long time. The bunker was well hidden, and could have held on for a while, but now the enemy will most likely find it. It doesn't matter anymore, soon all of them will be very busy with their own problems, their loss, which they confuse with a victory.

He pondered, continuing to look at the clouds near the horizon with an unseeing gaze. For a fraction of a second, just like when he pulled the key from the safe. And just like the straw that broke the camel's back, this split second brought down all his calmness, all his apparent indifference. He was not accustomed to discussing orders, and for thirty years this habit had never failed him. An order is an order!

What has changed now? Why can't he find this joy in himself, that joy that should inevitably come, when you were able to outwit the enemy? After all, there’s no better feeling than to win the almost lost battle, to punish the enemy for his naivety and false pride, to outplay him at the last moment, to avenge losses! But, instead of expected, rude and simple, familiar, furious joy, an unpleasant weakness, spread through his body. And with the weakness came the fear. Not the familiar one, accumulated over the years, and not that which he felt when he knew about the capital's fall. Another, which was darker than dark and infinite, like the void. Bottomless. Boundless.

Victory is good when there is someone to win. Losing can also be worthy. But why could he believe that the only way to lose the war with dignity was to take revenge on the whole world? Did he deceive himself for years or only when he made the final step? Did he truly understand what was really behind what he considered to be just retribution for a lost war?

He staggered and darted to the hatch leading to the elevator. Tried to open it, breaking his fingernails on metal, but a strange glint made him turn his head. Almost at the horizon, behind the cloudy haze, appeared the glow of a distant explosion, reflected in the sky, blooming onto the horizon like a giant flower.

He froze, unable to move, and after a few seconds saw the next explosion appear a little further from the first one.

Overcoming his consternation, he opened the lid of the hatch. Thoughts were confused, quickly replacing each other, as if recouping the previous detachment. “Who? Who could have done this?”. Questions, like an alarm, sounded in his head, as he ran back to his office, throwing people out of his way like cardboard. “We would know if someone could... if one of them had the opportunity… And why?! The capital has surrendered, the war is over, why? Or is it... us? A diversion? Ruled out… No one knew about the bunkers, except for those who gave the command to build them…” And then, at the moment when he burst into the office, at the second when he rushed to the console, realization came. Missiles launched at enemy cities would have been shot down by enemy forces — nuclear weapons were needed mostly like counterweight, a decisive word, argument that allows you to dictate conditions. Before it was too late. Another theory collapsed: they weren't going to launch them. Not a single error on the monitor, not a single warning, and not a single signal about a successful launch — the program continued to execute the only command it was designed to perform — to turn the country into a scorched wasteland, to take as many enemy lifes as possible, to put even more innocent people on the altar of a senseless war...There were a lot of dots on the screen, already three of them were red. Numbers glowed above the fourth, yellow one.

4…

3…

2…

1…

0….

The bunker shook — not much, but notably. The yellow dot turned red. Now the dot with the number 5 started to glow yellow.

Missile bunker N05, code 3455, received the command. Protocol NLD-48 initiated.

He tried to tear the key cylinder out of the console but couldn’t do it. Still not believing what he saw with his own eyes, he fell to his knees in front of the console. Digits were changing one another on the display.

5…

4…

3…

2…

1…

Archive request, section NW-EX/22A. Eastern zone.

Document ID: 66501.39.22/31

Excerpt 5-9.

“…On the day of the capitulation, the aggressor's government sent the last command to the 12 nuclear missile bunkers, situated over the whole country. The command initiated the so-called “Protocol NLD-48”. This protocol triggered the detonation process for all nuclear warheads, without the launch of the missiles themselves, within the interval of 5 seconds.

This resulted in a series of catastrophic nuclear explosions (the estimate is given in the documents 22/09-21 and 22/08-24), which destroyed the bunkers, a large amount of critical state infrastructure facilities, and, in fact, wiped out several large cities. The allied forces on the aggressor's territory suffered losses, but incomparable with the casualties among the civilian population. The government, which enforced the protocol, was also in one of the bunkers when the NLD-48 was executed. None of them survived. Of the 12 bunkers only one disobeyed the first stage of the Protocol, and thereby saved one of the biggest industrial and science centers of the state, situated right above the Bunker 11, as well as several million civilians. The war ended, but a big part of the aggressor's country became inhabitable due to nuclear fallout and infrastructure collapse. The allied forces, a few hours earlier distinguished by locals as occupants, started to organize the evacuation of civilians from the zones that suffered from the nuclear blasts.”

Archive request, section NW-EX/22A. Eastern zone.
Document ID: 66501.39.22/31
Excerpt 7-9.

“…According to the survivors from the military, nobody knew about the real purpose of the Protocol, including the disobedient commander, who acted on his own principles in a fear of global nuclear conflict. The army of the aggressor country, who did not lay down their arms after the Capital’s fall, surrendered shortly after the Incident. The vast majority of high-ranked military officers, unrelated to the Incident, subsequently committed suicide. “

Archive request, section NW-EX/22A. Eastern zone.
Document ID: 66501.39.22/31
Excerpt 9-9.

“As a result of a nuclear catastrophe unparalleled in history, which happened on the aggressor country territory, most of the country officially declared as an exclusion zone”.

End of the document.

Now, there is a monument on a Bunker-11 site. The bunker remains here as well, but significantly deeper underground. It’s locked up, sealed, and no weapons, not a single person from the staff, was left in it. The one and only remaining from the “Firering”, the missile bunkers network, how it was called in an already non-existent country. It’ll continue to stand, just like the city above it. The city and a few kilometers around it remain, like an oasis in a desert, almost untouched and lifeless.

Bunker-11 and the city situated near the borderline, and there’s no need to cross the exclusion zone. Already now, the people, who can get all needed passes and permits, coming to the city, again. The scientists, mostly. And also, sometimes, here come the ones who survived, to look with their own eyes on a place, where the catastrophe didn’t happen at all.

The only person allowed to visit this place without the special permit. Not very tall, grey-haired man, with delicate features, once a year he appears near the checkpoint. He is always polite and benevolent, but never smiles, and never makes eye contact. More precisely, everyone around looks away as soon as they meet with his gaze. He waits, patiently, when all the fuss that constantly goes with his arrival subsides, talks a little — always quietly and briefly. He thanks, gets in a car that drives him a few kilometers to the bunker site, and silently looks at abandoned, extinct suburbs. Politely but adamantly refuses an escort and walks to the bunker and the monument nearby, alone.

Watching him is considered indecent, so the escort is waiting for him near the car, looking away. The man always stops at the concrete platform, as if gathering his strength, then he takes a step, approaches the monument that stands at the head of the bunker.

He stands there for a few minutes, listening to the wind and the silence behind it. The wind that blows just the same as it did on the day, when he refused to follow the order. Every year, at the end of the summer, he comes here, not completely understanding why he is drawn here. And every time, when he raises his head, he sees a high deep-blue sky above him.

December 2021 — January 2022.
Translated in 2023.

Special thanks to

Roman R., for the support,

Olivier Orand, for the music,

Alexey Petrov, for the help with proofreading and translation.

And to my friends and family who continue to believe in me.

All wars must be a part of the past, not the future.

OST available at Spotify

1. Unawareness | Olivier Orand — Hours

2. Code 3455 | Olivier Orand — Forgotten Ritual

3. Firebloom | Olivier Orand — Varanasi

4. The Archive | Olivier Orand — Final

5. Deep Blue | Olivier Orand — We Are Analog

No part of this book may be reproduced in any form or by any electronic or mechanical means, including information storage and retrieval systems, without written permission from the author, except for the use of brief quotations in a book review.

www.nonfigment.com

ESID: DF22-5V23T/24

Гром над лесом

2023-07-18T23:43:33.851Z

Ветер был тёплым, пах травой, близким морем и теплом. Море, не какое-то там скучное озеро — целый Финский залив. Кричали чайки, пахло тиной… Море!

Море и чаек Илья любил, запаха тины не замечал — в отличие от Оли, которая сморщила нос, и недовольно проворчала: “Опять воняет!". Олю Илья тоже любил, но, кажется, чуть меньше, чем море. Она шла рядом — в жёлтой майке, со смешной бабушкиной авоськой в руках. В авоське позвякивали стеклянные банки, которые предстояло наполнить молоком в деревне, и в целости и сохранности вернуть домой. Таков был уговор: бабушкам доставалось молоко, а Илье с Олей — самостоятельный поход в деревню. Пройти через базу отдыха — пять больших деревянных домов и пять маленьких “вагончиков” на одну семью. Потом выйти на старую, заросшую мхом бетонку, холодную от постоянной тени, и подняться по ней, преодолевая сильный уклон. Свернуть направо, на разбитую и вечно раскалённую от солнца дорогу, идти прямо, на ветер дующий с моря, мимо домов, жилых и заброшенных, мимо колодцев — нового и покосившегося старого, про который рассказывали страшные истории. Дальше — через тенистую низину, где течёт ручей, и по обочинам растёт самый вкусный крыжовник (особенно когда незрелый). Мимо открытого двора, заставленного старыми машинами, где в углу скучает маленький, словно игрушечный, зелёный грузовичок. Кто-то рассказывал, что он был привезён аж из Германии, и Илья мечтал как-нибудь залезть в кабину.

Там, где дорога выходит к пляжу, не поддаться желанию подойти ближе к морю, а вместо этого свернуть налево, снова в гору. Поднимаясь по пыльной дороге вдоль старой приземистой каменной стены, сложенной из круглых булыжников, пройти мимо высокого красного дома, мимо причудливо сплетённых корнями пяти берёз. И идти, пока у леса, куда дальше уходила дорога, не покажется большой дом, окружённый множеством построек поменьше. Там жила тётя Рая (им она, конечно, была никакая не тётя, но все, и в деревне, и на базе, звали её именно так), у неё в хозяйстве была корова, несколько коз, и большой огород, уютно разместившийся у подножия холма. Многие покупали продукты именно здесь, а не в городе или деревенском магазине. Илье всегда казалось, что за холмом и лесом должны быть горы. Их не было видно, но ему чувствовалось их присутствие — таинственное, даже мрачное, тревожащее. “Ведь не будут обычные горы прятаться от человека”, — думал Илья, твёрдо решивший никому про эти свои ощущения не рассказывать. Не поймут, засмеют, только этого ещё не хватало.

На базе отдыха у пары семей был телевизор, и сверстники Ильи и Оли часто собирались у кого-нибудь дома. Оля тоже зачастую смотрела мультфильмы, или фильмы, которые привозил её старший брат, а Илья, наоборот, читал книги, при любом удобном случае, из-за чего имел репутацию нелюдимого, непонятного молчуна, с которым, как многим казалось, не о чем говорить. Но это его мало трогало: в книгах было столько всего, что никакие мультфильмы не могли заменить. Гораздо интереснее воображать, пользуясь напечатанными словами как путеводителем, чем смотреть то, что придумали за тебя. Несмотря на то, что дружить с ним считалось среди ровесников странным, и чуть ли не позорным, всегда находился кто-то, кому с ним было интересно. Взять ту же Олю: она не любила читать, но ей нравилось слушать рассуждения Ильи, и его пересказы прочитанного — из-за этого их дразнили “парочкой”, не понимая, что можно обсуждать всё лето напролёт. Илье же было приятно внимание, и ощущение своей взрослости.

Сегодня они “пошли-поехали”, как, смеясь, заявила Оля. Илья взял свой велосипед: красивый, тёмно-синий “Аист”, который в прошлом году подарили ему на день рождения. Оля кататься не умела, но охотно проезжала на багажнике те участки, где оставался асфальт, одной рукой прижимая к животу звенящие на кочках банки, а другой цепляясь за Илью. Получалось даже медленнее чем пешком, зато гораздо веселее: Илья объявлял остановки, во время которых он, старательно сдерживая участившееся дыхание, “охранял” велосипед и банки. Оля же выполняла особо важные задания: насобирать крыжовника и малины; вымыть ягоды от дорожной пыли в ручье; на следующей остановке трижды раскачать старые, скрипучие качели, и успеть вернуться “на борт”, пока они не остановятся. Так и ехали. Иногда менялись — Оля из чистого упрямства тащила велосипед в гору, передав авоську с банками Илье.

Дошли до каменной стены, насобирали малины, и тут же съели, сидя в тени, на прохладных валунах, радуясь, что солнце печёт уже не так сильно, как в полдень. Оля, подумав, объявила, что у неё есть с собой “кое-что”. “Кое-чем” оказался настоящий мобильный телефон, который Оле вручила её бабушка, переживавшая по любому поводу. С одной стороны, Илья был доволен: у него есть транспорт, у Оли — целая “рация”, всё как в настоящем походе! С другой, по этой самой рации их могли вызвонить домой, что, разумеется, случится в самый неподходящий момент. И тогда придётся срочно возвращаться, потому что взрослые всегда волнуются и придумывают самые фантастические поводы для этого. Вон, небо голубое, с редкими облаками, солнце тёплое, велосипед почти новый, и верная подруга протягивает ему половину собранной с придорожного куста малины… Что тут может случиться?

Поехали дальше. Налетел ветер, донёсся запах моря, Оля снова поморщилась, но бурчать под нос не стала, а неожиданно тонко чихнула, и тут же рассмеялась. У переплетённых берёз снова остановились. Илья поставил велосипед на подножку, авоську повесили на руль, и вместе пошли к берёзам, молча. Пять берёз, сплетённые между собой, образовывали что-то вроде беседки с узорными стенками, и высокой, ярко-зелёной, с просвечивающим сквозь неё небом, крышей. Илья погладил стену, и ветер, будто бы в ответ, зашумел берёзовой кроной над головой. Оля прижалась к стенке ухом, и будто бы что-то слушала. Так провели ещё несколько минут, пока она не махнула рукой, и не вышла из беседки. А Илья за ней.

Когда дошли до дома тёти Раи, было около четырёх часов — телефона у Ильи не было, зато были настоящие наручные часы, не какие-нибудь пластиковые, а тяжёлые, металлические, стрелочные. Похожие на отцовские, с датой, и красивым, тёмно-синим циферблатом. Почти такого же цвета, как велосипед, — Илья очень радовался такому совпадению. Определять время по таким часам он научился раньше, чем обзавёлся собственными, что поднимало его авторитет даже перед ребятами на базе. “Четыре часа, шесть минут” — серьёзно озвучил он, а Оля удивилась — “надо же, уже четыре!”.

Во дворе было тихо. Пёс, вроде бы призванный охранять хозяйство от чужаков, лениво посмотрел на ребят из будки, но даже не поднялся. Оля, несмотря на это, по дуге обошла отмеченный следами лап круг, Илья последовал за ней. Поднялись на крыльцо, Оля смело взялась за ручку, и потянула дверь на себя. Илья испытал что-то вроде лёгкого страха — как будто посреди тёплого летнего дня подул холодный ветер, тонкой струйкой вылившись за шиворот. В доме было темно и прохладно, как будто дверь вела в лето, а окна — наоборот, в осень, и та просачивалась из-за неплотно закрытых оконных рам. Оля громко позвала: “Тётьрайяяяяяя…”, нарушив плотную тишину дома. Наваждение тут же рассеялось: воздух как будто потеплел, звуки и запахи вернулись, и где-то в глубине дома хлопнула дверь. Тётя Рая, в неизменном платке, вошла в предбанник, на ходу поправляя цветастый передник. Ребята ходили сюда каждую неделю, и Илье казалось, что она всегда встречает их одинаково, вплоть до мелочей. Вот и сейчас она улыбнулась, знакомым движением поправила платок. Они поздоровались, тётя Рая по обыкновению спросила их про бабушек, взяла деньги. Ушла на минуту, забрав банки, вернулась с уже наполненными в авоське, и газетным кульком в руке. “Чтобы обратно идти нескучно было.” — улыбнулась она напоследок. Оля с Ильёй хором поблагодарили и вышли. Сбежали по крыльцу — Оля с кульком, полным, как оказалось, черники, Илья — с потяжелевшей авоськой.

На часах было 16:18. Самое приятное время, когда жара спала, но ещё не уступила место прохладе. Возвращаться тем же путём, которым пришли, казалось скучным, тем более Оля рассказала очередную местную страшилку: про ведьму, которая живёт где-то в деревне. А раз деревню они за всё лето обошли вдоль и поперёк, и никакой ведьмы не обнаружили, то жить она может только в этом лесу. “Больше негде!” — авторитетно заявил Илья. Посовещавшись, решили пойти длинной дорогой, по которой до этого никогда не ходили одни: через перелесок к шоссе, и оттуда уже домой. Пошли пешком, повесив авоську с банками на руль, чтобы не мешала. Дорога перестала быть ровной, и превратилась в две заросшие травой колеи, велосипед ехал по правой, Илья шёл по центру, Оля — по левой. Чернику договорились съесть позже, когда дойдут до опушки, у большой дороги.

Вошли в перелесок, помогли друг другу перебраться через невесть откуда взявшуюся, после недельной-то жары, лужу. Пошли дальше, через тенистую низину, в которую ныряла дорога, и вышли из-за деревьев к дому, одиноко стоящему справа от дороги, ближе к следующему перелеску. Высокий, с первым этажом из светлого кирпича, и вторым — из тёмного, почти чёрного, дерева. Крыша с двумя скатами, и площадкой посередине. Запылившиеся, почти непрозрачные оконные стёкла, забор из металлической сетки провис в нескольких местах.
— Вот он! — почему-то шёпотом произнесла Оля, остановившись.
— Кто?
— Дом, ну, в котором колдунья!
— Думаешь? — Илья посмотрел внимательнее. Дом как дом, слегка покосившийся, угрюмый… Самое то для колдуньи. Или колдуна! — Да, похож. Думаешь, она там?
— Или он! — угадала его мысли Оля. — Если бы ты был злым колдуном, ты бы в таком доме поселился?
— Конечно. Мне кажется, что тут именно колдун, а не колдунья. Не знаю почему.
— Огород! — воскликнула Оля, радуясь, что может хоть в чём-то опередить Илью, — У колдуньи, или ведьмы, должен был бы быть огород. Иначе, из чего она будет готовить зелья?
— А колдуну зелья не нужны?
— А колдуну возиться у плиты неинтересно, он по-другому колдует, — продолжила она, — Или у ведьмы покупает, в обмен на что-нибудь.
— Вот только ведьму-то мы не нашли… — ответил Илья, задумавшись.
— А может…тётя Рая?! — Оля тоже задумалась, но тут же продолжила, — Нет, не может такого быть. Она добрая, вон, чернику дала. И с бабушкой дружит.
— Ну, она не обязательно прямо совсем злая. Смотри, — Илья начал загибать пальцы, — Живёт вроде одна, но дома у неё чисто, как будто целая толпа слуг есть. Только не видно их.
— Ага.
— Потом, всегда выходит только когда её зовут, а до этого тихо, как будто и нет дома никого.
— Я один раз приходила с братом, она на улице была, ещё из-за забора нас позвала.
— Не считается. Мало ли, какие у неё дела были на улице. И тихо всё равно, чересчур. Дальше: живёт на краю деревни, напротив какие-то заросшие огороды, а следующий дом по дороге — как раз вот этот. И огород у неё вон какой, у самого холма. Может, и холм непростой…
— Хм… — Оля почесала коленку и кивнула. — Похоже на то.
— Значит, тут живёт именно колдун. Может, брат её. Или друг. — Илья снова посмотрел на дом. — Участок весь заросший, и дом-то, в самом деле, какой-то не такой. Кривой что ли?
— Набекрень. Обычно в заброшенных домах всё разбитое, а тут даже окна целые.
— И чёрный, как будто горел. Может быть, как раз от колдовства.
— Может быть. Знаешь, что-то он мне совсем не нравится. И лезть в него я не хочу.
— И не надо. Мне тоже… не нравится.
Они переглянулись и пошли вперёд. Поравнявшись с домом, Илье снова показалось, что в тёплом вечернем воздухе возник холодный поток, заставивший его поёжиться. Оля внезапно взяла его за руку и потащила вперёд. Только в перелеске отпустила и сбивчиво объяснила:
— Вообще мне он не понравился. Противный какой-то, как будто кто-то тебе в голову смотрит. Давай побыстрее отсюда уйдём.
— Мне тоже что-то показалось. — Илья задумался, но не смог подобрать слов.
— Что? — Оля казалась не на шутку встревоженной, и при этом заинтересованной. — Что именно?
— Нууу… — Илья хотел придумать что-то, чтобы слегка напугать её, но не успел. За спиной раздался какой-то звук, необъяснимо жуткий, словно короткий раскат грома, перешедший в гул, пробирающий до костей, и Оля, вскрикнув, побежала вперёд. Илья бросился за ней, в последний момент придержав ударившиеся об руль банки.

***

Оля бежала вперёд, прижимая к груди кулёк с черникой, Илья пытался не отставать, но велосипед всё норовил соскочить в колею, и приходилось бороться с ним, получая ощутимые пинки педалями по ногам. Забраться на велосипед и мысли не было — для этого надо было на несколько секунд остановиться, но страх не давал даже обернуться. Они бежали, пока наконец не выдохлись, а велосипед не скатился в очередную лужу. Илья, несколько секунд пытаясь отдышаться, обернулся. Позади виднелась только дорога, деревья и ярко-синее небо с редкими облаками, подсвеченными солнцем. Оля подошла к нему, молча протянула кулёк. На жёлтой майке осталось фиолетовое пятно, которая она, закусив губу, рассматривала.
— Бабушка голову оторвёт, — грустно заключила она. — Зато убежали.
— Только не знаю, от чего. — осторожно ответил Илья, снова поёжившись, вспомнив охватившую его жуть. — Думаешь, это он был?
— А кто ещё? Увидел, что мы смотрим, и решил выйти…
— Тогда бы он нас уже догнал.
— Цыц! — прикрикнула она. — Не каркай. Ты смотрел назад?
— Нет, только вперёд. — Илья кивнул на велосипед. — А ты?
— Нет. — поморщилась Оля. — Но я знаю, что он выходил, просто зачем ему за нами гоняться. Вот если бы мы за забор зашли…
— А может он подумал, что ты тоже ведьма?
— Это с чего ещё?
— Ну, я читал… — Илья показал на пятно от черники, — что у ведьм кровь не такая как у всех, а синяя. Вот он и увидел, и решил не гоняться, свои же.
— Но ты-то не испачкался! Теперь он за тобой одним гоняться будет?
— А я сейчас возьму, и сделаю вот так. — Илья взял из кулька ягоду, и раздавил в руке. Намазал соком предплечье, продемонстрировал Оле.
— Как настоящая, колдунская. — серьёзно кивнула та. — Но уходить всё равно надо, вдруг он без родни скучает.
— Тогда пусть к тёте Рае в гости идёт! — рассмеялся Илья. — Но ты права, пойдём.

***

Они вышли из перелеска к полю по левую сторону от дороги. Справа рос не слишком густой, но явно труднопроходимый лес. Дорога, освещённая солнцем, упиралась в другой перелесок. Поле, незасеянное, было обрамлено таким же лесом, который не давал рассмотреть, что находится за его краем. Оля бодро шла рядом, Илья старался не отставать, и не замечать синяков от педалей. “Вот ведь дурак… побежал, как ненормальный, вместо того чтобы, как взрослый, оценить опасность. Олька — младшая, что с неё взять, а ты-то — старше, книжки всякие читаешь!” За этими мыслями он не заметил, как они снова вошли в лес. Перебрались через лужу. “Странный какой-то лес, — подумал Илья, — не такой уж он густой, чтобы солнце не высушивало лужи. Около того дома тоже такая лужа была.” И, неожиданно для себя, осознал — пейзаж оказался похож до мельчайших деталей. Вплоть до старого, заброшенного, покосившегося на один бок дома. Первый этаж из светлого кирпича, второй — из тёмного, как будто обгоревшего, дерева. Обнесённый забором, заросший сухой травой участок. И всё то же ощущение: холод, пробирающий до мурашек. Илья взглянул на Олю — та, не отрываясь, смотрела на дом.
— Оль, ты ведь тоже это видишь?
— Что они одинаковые? — она натянуто, неестественно хихикнула. — Не знаю, тот кажется пониже был… И травы меньше.
— А я думаю, что это тот же дом. Не просто похожий. Про траву не помню, но дом тот же.
— Мне страшно. — призналась Оля. — Очень-очень. Но я не понимаю почему.
— И не понимай, какая разница. — хмуро ответил Илья. — Надо уезжать.
Самому Илье было страшно, вероятно, не меньше, чем подруге, но он же, в конце концов, мужчина, и на целый год старше! Залез на велосипед, опираясь одной ногой на педаль. Он снял с руля авоську, передал её Оле, та убрала в неё измятый, покрытый фиолетовыми пятнами кулёк.
— Ну что, побежали? — спросила она, нервно притоптывая ногой, — На счёт три?
— Не побежали, а поехали! Зачем нам машина? — Илья гордо похлопал по багажнику велосипеда. Оля кивнула, забралась на него, обхватив Илью за пояс одной рукой, другой прижимая к себе авоську. — Эй, не так сильно, — буркнул Илья, — мне же надо чем-то дышать!
Оля отвернулась от жуткого дома, стараясь не думать о нём, Илья изо всех сил крутил педали, но намокшие в луже колёса проскальзывали по траве, которой поросла колея. Чем меньше сил оставалось, тем больше накатывал страх, и как будто всё холоднее становился ветер, свистящий в ушах.
В лесу было тихо, как будто его накрыли непроницаемым колпаком. Илья слышал, как шумят колёса, и цепь велосипеда задевает раму, но ни пения птиц, ни шума ветра в кронах деревьев не было слышно. Дорога шла под горку, велосипед ехал всё быстрее, Оля больно вцепилась в Илью. Когда велосипед выкатился к полю, Илья попытался затормозить, но цепь соскочила, и тормозить пришлось ногами. Оля проворно соскочила с багажника, а Илья, вместе с велосипедом, улетел в придорожные кусты, больно оцарапав плечо и ссадив коленку. Подруга положила авоську на землю, и помогла ему выбраться. Пока Илья осматривал велосипед, морщась от боли в колене, Оля достала телефон.
Илья больше расстроился из-за того, что верный велосипед подвёл в самый ответственный момент. Коленка заживёт, пускай и больно будет крутить педали, а вот как ехать без цепи? Перевернул тяжёлый велосипед на руль, попытался, пачкаясь в смазке, вернуть цепь на место. Цепь скользила, и в конце концов застряла между звездой и рамой. Разозлившись, Илья толкнул велосипед, и тот упал, жалобно тренькнув звонком.
— Никак не починить? — тихонько спросила Оля у друга. Тот дёрнул плечом. — Телефон у меня тоже что-то не ловит совсем…
— Странно. Дай посмотреть. — хмуро ответил он, вытирая пальцы о траву. И правда — старый Siemens показывал “нет сигнала”. Хороши разведчики, исследователи — транспорт сломан, “рация” не работает…
Они сели на обочину около велосипеда, поделили пополам помятые в кульке ягоды. Оля принесла другу подорожник, чтобы залечить пострадавшую коленку. Несколько раз включили и выключили телефон — без толку. Ситуация была странная, но чем дальше, тем меньше Илья поддавался панике. Оля же, напротив, становилась грустнее с каждой минутой.
— Ну, смотри, — начал Илья, стараясь ободрить подругу, — с домом этим ничего не понятно, ну и пусть. Пока что ничего страшного не произошло, надо просто идти вперёд. Мы распсиховались, вот и мерещится всякое. Сейчас попробую починить велосипед, и спокойно двинемся дальше. Нельзя показывать, что мы чего-то боимся!
— А я боюсь. — честно сказала Оля, не поднимая глаз. — Какая-то ерунда случилась.
— Зато мы вместе. Поможешь?
Они снова подняли велосипед, и увидели, что заклинившая было цепь снова освободилась, то ли от удара, то ли чудом. В этот раз её получилось поставить на место почти сразу, и Илья приободрился. Собрались и пошли вперёд по дороге к лесу, мимо поля. Оля шла нога за ногу, не смотря по сторонам. Когда поле начало сменяться очередным лесом, она ускорила шаг.
Перелесок. Дорога. Плотный ряд деревьев вокруг. Илья украдкой посматривал на подругу, но ничего не говорил. Привычным движением перепрыгнул лужу, опершись на велосипед. Когда впереди посветлело, он собрался, было, сказать подруге: “Ну вот видишь!”, но тут лес расступился, и они снова увидели проклятый дом.
Оля неожиданно громко вскрикнула.
— Он! Опять он! — принялась причитать она, — Это как вообще? Что случилось?!
— Оль, успокойся, ничего стра…
— Сам ты успокойся! — она неожиданно больно ткнула его в плечо, — Напридумывал дрянь всякую!
Илья опешил, но тут же опомнился и рявкнул в ответ:
— Ничего я тут не придумывал, истеричка!
— Сам такой! Идиот!
— Дура! — И, вопреки сказанному, обнял её. Она тут же разревелась. Так и стояли посреди дороги. Дом, всё такой же угрожающе-безмолвный, глядел на детей тёмными окнами.
Оля через пару минут пришла в себя, отпрянула, стыдливо вытирая глаза тыльной стороной ладони. Отвернулась. Постояла, смотря на облака. Повернулась к Илье и неохотно буркнула:
— Прости. Я, и правда, как дура веду себя. Совсем не так как надо, да?
— Да. — Илья, слегка обиженно, кивнул. — Но я понимаю, мне самому не по себе, так что давай не будем так делать. Надо выбираться.
Оля кивнула. Шмыгнув носом, добавила:
— И никакой ты не идиот.

***

Договорились не беситься без повода. В этот раз уходили от дома нарочито спокойно, будто ничего и не было. Оля вела велосипед, Илья смотрел по сторонам. Именно он и заметил, что что-то неладно. Когда они пересекли невидимую линию посреди перелеска, тени от деревьев, лежащие на дороге, сдвинулись, и непонятно откуда подул холодный ветер, точно такой же, как и в прошлый раз. Илья окликнул ушедшую чуть вперёд Олю. Голос в тишине прозвучал со странным эхом, и он остановился. Голова немного кружилась, казалось, что лес вокруг движется и слегка качается из стороны в сторону. Оля обернулась и посмотрела на него испуганными глазами.
— Илья, ты чего? Эй! — её голос тоже звучал странно, как будто она говорила, то отворачиваясь, то, наоборот поворачиваясь в его сторону. Илья сделал шаг, второй, и наваждение рассеялось. Оля недоуменно моргнула. — А, нет, показалось. Как будто тень прошла. Ерунда.
— Наверное. Но с тенями что-то было, точно.
— Давай посмотрим?
— Давай. Встань сюда, на моё место.
Они поменялись, Илья отошёл вперёд, взял велосипед. Оля замерла, оглянувшись по сторонам.
— Как будто в глазах двоится… Ой!
— Что?
— Как на качелях, ты тоже это видел?
— Ага. Постой ещё минутку.
Илья отошёл чуть подальше — и правда, фигура Оли как будто слегка расплылась, но тут же снова стала чёткой. Как будто тень прошла. Он поёжился и позвал Олю обратно. То ли от страха, то ли от холода, по коже пробежали мурашки.
Они ещё несколько раз выходили к дому, снова и снова повторяя свой маршрут: перелесок, поле слева, перелесок с лужей посредине, поляна с домом, который уже не казался таким страшным. Затем снова перелесок, и… цикл повторялся. Оля проверяла телефон, но он по-прежнему считал, что сети нет, рисуя пустую шкалу. Усталость тоже давала о себе знать, велосипед казался неподъёмно-тяжёлым, ехать на нём тем более не хотелось. На окраине поля сделали привал. Оля полезла в кусты, в надежде найти что-нибудь съедобное, но только исцарапалась. Посидели молча, вокруг по-прежнему была плотная, непривычная тишина. Не сговариваясь, вместе встали и пошли дальше по всё той же бесконечной дороге. Илья думал, но не решался озвучить свои мысли вслух, всё ещё опасаясь Олиной реакции. Что, если они застряли здесь надолго? Навсегда? Жить можно в доме, если разбить окно… Колдун, или кто там владел этой хибарой, явно в отъезде, иначе уже давно бы выглянул посмотреть, что происходит. В доме может быть какая-то еда, в конце концов, можно сходить в лес, набрать грибов и ягод, может быть найти орешник. Что из этого готовить Илья представлял слабо, но был уверен, что вместе с Олей они разберутся. А вот как она отреагирует на всё остальное…
В перелеске, который был сразу после дома, по-прежнему было необъяснимо не по себе. Один раз попытались вернуться к дому, оставив вещи в лесу, и взявшись за руки. Чувствовалось непонятное сопротивление, в лицо начинал дуть ветер, а воздух уплотнялся, становясь почти что осязаемым, но кроме этого ничего не было. Они дошли до опушки, увидели дом и вернулись к вещам. Странное мельтешение теней и потоки холодного воздуха появлялись каждый раз, когда они проходили через этот участок, вызывая необъяснимый страх. Больше на эксперименты они не решились.
Когда, сбившись со счёта, в очередной раз они вошли в перелесок за полем, позади раздался странный гул. Вслед за ним донёсся будто отголосок грома. Но уже ближе. Они с Олей переглянулись.
— Может, гроза начинается? — неуверенно предположила она.
— Может быть, — откликнулся Илья. — Только вот этот звук как будто знакомый. Мне кажется, надо побыстрее добраться хотя бы до того дома.
— Давай.
Они снова побежали, уже не так быстро, но бежать оказалось даже легче, ноги несли будто сами. Звук повторялся всё чаще, но Илья не мог сказать, откуда он доносится. Пробежали лес, выбежали к дому — всё было так же, как и в прошлые разы.
Кроме неба, оно стремительно менялось: сквозь синеву проступали, опускаясь ниже, плотные, тёмные облака. Небо становилась прозрачным, как будто его разбавляли, вливая тонкой струёй морскую воду, серо-зелёную, как волны Финского залива. Налетел ветер ледяной, совсем не летний. В вышине над ними громыхнуло, раз, другой, и по небу прошла яркая белая полоса, смывая остатки синего. Снова. Ещё раз, заставив сощуриться. И снова.
Они побежали вперёд, изо всех сил, к той невидимой черте в лесу. Ветер усиливался, небо стремительно темнело, раскатисто грохотал гром. В чаще было, наоборот, внезапно душно и жарко, яркие блики света, пробивавшегося сквозь листву, мельтешили в глазах. Проскочив невидимую линию, ребята выбежали из леса. У Ильи сбилось дыхание, потемнело в глазах, и он споткнулся, отпустив руль велосипеда. Оля, не отпуская руки друга, полетела на землю вслед за ним.
Помогли друг другу подняться и… замерли. Розовато-фиолетовое, безоблачное небо освещалось лучами заходящего солнца. Дорога, слегка поворачивая вправо, поднималась к пустому шоссе, ведущему обратно к деревне. Илья остановился, как вкопанный, не в силах оторвать взгляд от неба над лесом впереди. Оля схватила его за руку.
— Ничего не понимаю… — дрожащим голосом сказала она, — Только что же было…
— Вижу, было, а сейчас ни грозы, ни туч…
— И закат. Еще минуту назад его не было, и вот он. Мне сейчас ещё больше страшно, чем тогда.
— Мне тоже. Но, по крайней мере, мы выбрались. Пойдём. Нас уже заждались.
Оля кивнула, и они пошли вперёд, домой, выйдя на дорогу, идущую вдоль шоссе. За их спинами, в лесу, из которого они только что выбежали, что-то блеснуло, отразив лучи закатного солнца на дорогу, на ветви деревьев, и, с приглушенным раскатом грома, исчезло, напоследок высеребрив траву растаявшим через несколько минут инеем. По небу над лесом последний раз пробежала широкая белая полоса. Илья оглянулся, но, не успев ничего увидеть, отвернулся.

***

— И что…, — Григорий хмуро посмотрел на коллегу, —Ты решил оставить именно такую версию?
— А что ты предлагаешь? — Степан поморщился. — Это не улики. След от шины в грязи и старая бабка, которая даже не видела куда они пошли. Жара, половина деревни по домам сидит, другая на пляже жарится. Нечего тут копать.
— То есть, вот это вот: выбежали к дороге, сели в чужую машину, и…
— И всё! — повысил голос Степан. — Вроде одни и те же буквы в школе учили. Мало ли маньяков и других уродов? Посадил в машину, подманив какой-нибудь ерундой, и увёз.
— После чего растворился в воздухе…, — чуть слышно пробормотал Григорий, захлопывая папку. — Спорить не буду, был бы толк. Подожди меня тут, минут десять-пятнадцать. Прогуляюсь.
— Пятнадцать минут. Потом уеду, и иди до города пешком. Я предупредил. — Степан покачал головой и ядовито добавил, — Может и на шоссе ещё что интересное найдёшь, Шерлок.
Григорий вышел из машины, хлопнув дверью чуть сильнее обычного. Десять лет совместной работы, но иногда бесит, как в первый день. Дядя Стёпа, мать его…
Солнце пряталось за низкими облаками, ветер шелестел кронами деревьев. Обычная дорога… Сотни таких, уходящих от шоссе в лес, но только на этой два дня назад ухитрились пропасть двое подростков. В этой-то глуши, где событием года был грибник, якобы потерявшийся, а на деле тихо-мирно проспавшийся под кустом в чаще, предварительно приняв на грудь. Степан, по большому счёту, прав: маньяк, заманивший детей в машину — первое что приходит в голову…
Он пошёл вперёд, всматриваясь в следы на дороге. Там, где дорога выходила из леса, разлилась глубокая лужа. Точнее, когда-то глубокая: в центре ещё оставалась вода, но жара почти полностью высушила грязь, запекла в ней следы. Разные, но ни одного следа велосипедных шин. Григорий продолжал идти, пока не вышел к полю. Прошёл дальше под тень деревьев, вышел к заброшенному дому, мельком взглянул на калитку, перетянутую бело-красной лентой. Дом тщательно осмотрели ещё вчера: заперт, заброшен — хозяин умер в прошлом году, не оставив наследников, и после него в доме никто не был. В почти что пересохшей луже, на краю леска, следы от шин наконец нашлись. Велосипед въехал в неё, проехал дальше, сопровождаемый двумя парами следов ног. Григорий задумчиво помотал головой и пошёл обратно. У шоссе ему показалось, что из леса, откуда он только что вернулся, подул ледяной ветер. Он поёжился, почувствовав, как мурашки побежали по коже. Прав Степан — нечего тут копать. Но что-то всё равно не давало ему со спокойной душой уйти отсюда. Он неспеша шёл обратно к машине, прокручивая свой путь в голове. Лужа у шоссе. Лес, поле, дом. Пересохшая лужа в низине, в которой отпечатались следы пропавших ребят и их велосипеда.
Но ведь в грязи у шоссе не было ни одного следа, который был бы похож на те, что нашлись в начале дороги. Как будто ребята так и не вышли из леса… Григорий прикусил губу, обернулся, покачал головой и сел в машину.

— Ну что, нашёл что-то?
— Не то, чтобы… — Григорий на секунду задумался, — Нет, ничего. Поехали отсюда.

2022-23

TBC

Поиграл: Project Wingman

2021-11-22T21:43:12.790Z

Как я дошёл до жизни такой?

При всей моей крайней нелюбви к армии и всему, что с ней связано (и даже извиняться не собираюсь), есть у меня одно исключение из правил: авиасимуляторы.

Началось всё давно, со старой игры "Шторм" ("Echelon"), разработанной, внезапно, моими земляками — студией Madia из Санкт-Петербурга, аж в 2002 году. В те времена, когда она вышла, мне был доступен только компьютер с i386 на борту, поэтому ни о каких играх там не могло идти и речи. Поиграть (правда, уже во вторую часть "Шторма"), я смог только у двоюродного брата, который искренне не понимал, что вообще в игре надо делать, и просто летал куда придется, игнорируя указания командования (Паша, привет!).

Я поначалу испытывал умеренный интерес (возможно, чтобы не завидовать почём зря), но в 2008 году у меня таки появился вменяемый компьютер, даже с видеокартой, и я брал у брата диск с игрой на выходные (никакого NoCD, только с диска, а интернет мне был не положен, простите). И, в общем, меня затянуло, с головой. Прекрасная озвучка, открытый мир, когда после миссии ты можешь лететь, куда душе угодно, и даже найти там что-то интересное. Неплохой сюжет, некоторые отсылки к обожаемым мною Стругацким — в общем, я стал фанатом и игры в частности, и жанра в целом. Позже купил себе уже свой диск, который до сих пор красиво стоит на полке в шкафу с реликвиями (потому что noCD таки случился).

При этом, поскольку "Шторм" и его продолжение являются не просто авиасимами, а авиасимами про далекое будущее, тянуть меня стало именно в этом направлении. Никакие, более реалистичные, "Ил-2", меня не прельщали — хотелось чего-то с фантастическим уклоном, и желательно подальше от реальности.

Ubisoft и сотоварищи

Вторым заходом в авиасимуляторы стала развесистая клюква имени товарища Тома Клэнси — Tom Clansy's H.A.W.X.. Купил, не глядя, и попал в цель — не такое отдаленное, но будущее, в параллельной вселенной, классная графика, и неплохое управление. Привет, Ubisoft Kyiv, ответственные за разработку игры под PC! Но, увы, рельсовость сюжета, хоть и неплохого, и отсутствие открытого мира оставили легкое неудовольствие. В остальном же — мне очень понравилось. Купил продолжение — H.A.W.X. 2, и как-то не понял, что это было. Диск лежит, но играть в неё я не играл, как следует, возможно из-за крайне странного управления.

Прошло очень много лет, я периодически перепроходил второй "Шторм", несмотря на то, что он состарился достаточно плохо — после его выхода студия-разработчик закрылась, и с поддержкой, разумеется, стало абсолютно никак. Купил себе Saitek X52, в основном чтобы играть в Elite:Dangerous (очень классная игра для любителей залипнуть в процесс управления чем-то недосягаемо сложным — будь то истребитель или же космический корабль, как в случае с E:D). Никакие другие игры "про самолётики" не цепляли (разве что краем уха слышал про Ace Combat, но цена и DLC со скинами и моделями самолетов смущали).

А потом кто-то в твиттере написал, что мол вот, вышел такой бодрый аркадный авиасимулятор — "Project Wingman". Я, памятуя короткий, но приятный роман с детищем Ubisoft, заинтересовался, даже сходил и почитал отзывы. В основном положительные, хоть и с чуть более частым, чем хотелось бы, упоминанием Ace Combat, на которую PW был подозрительно похож. Но отзывы отзывами, а в конце концов я её купил — вдруг понравится?

H.A.W.X. на максималках

В первую очередь, сравнение шло, разумеется с H.A.W.X. — и там и тут в основном используются модели реальных истребителей, переименованных, чтобы не участвовать в разбирательствах с юристами. Однако, дальше, различий становилось всё больше. В отличие от мира Тома Клэнси, в котором развивалось действие обоих частей H.A.W.X., Project Wingman рассказывает о совсем уж альтернативной реальности — планете Земля, на которой в своё время произошел серьезный катаклизм, изменивший и планету, и расстановку сил на ней. Действие происходит спустя 400 с небольшим лет после Катаклизма, вы — один из пилотов частной военной компании (привет, "Artemis" из H.A.W.X.). Ну и дальше происходит достаточно обычная для жанра вещь — вам дают задания, дают выбрать самолёт, в процессе вы слушаете, как ваши напарники по звену упражняются в остроумии. Главный герой, увы, стандартно играет в Гордона Фримена, предпочитая словам дело.

Очень порадовала поддержка HOTAS (мой Saitek X52 завёлся сразу, потребовалась только перенастройка некоторых вещей, скорее из-за моих привычек, чем из необходимости). Физика работает, управление сделано достойно и настраивается полностью, графика очень и очень радует (даром что Unreal Engine 4 и trueSKY), музыка — отдельный поклон.

Касательно сюжета спойлерить не хочется. Есть множество красивых решений, есть настоящие рейлганы (жаль, что не для игрока), есть сюжетные повороты, которые, хоть и зачастую скатываются в "а сейчас противник вытащит какую-нибудь вундервафлю и вам будет больно", но, бывает, заставляют уважительно покачать головой. И очень, очень недостаёт кат-сцен — просто не успеваешь читать субтитры во время боя, а на слух переговоры воспринимаются через раз — в середине игры, увы, пришлось выключить музыку и включить русские субтитры, чтобы хоть как-то понимать о чем же так многословно переговариваются напарники и противники. Хотелось бы больше узнать о героях — озвучка, если есть возможность её расслышать за грохотом взрывов, хорошая, и предыстория каждого члена звена могла бы потянуть на отдельный хороший рассказ. Частично недостаток информации компенсируется текстовыми файлами, но они не заменяют, а лишь дополняют общую, достаточно размытую, картину.

Разумеется, игра абсолютно линейная, миссии большей частью начинаются в воздухе, и заканчиваются там же — взлет и посадка есть, но поупражняться дадут буквально считанные разы. Для хардкорных игроков, привыкших к максимальной реалистичности, как в DCS, Project Wingman, вероятно, покажется детской игрушкой. Мне лично на реалистичность и достоверность моделей самолётов глубоко фиолетово, но хотелось бы не только летать-стрелять, но и немного рутины, но аркада есть аркада. Несмотря на ряд минусов (как то, например, отсутствие контрольных точек — сорок минут проходил миссию и последний противник тебя сбил — начинай сначала), я ни разу не пожалел ни о потраченных деньгах, ни о проведенном за игрой времени. Есть возможность полетать в режиме свободного полёта по картам из кампании, чтобы не отвлекаться на противников, а просто насладиться видами. Это не тот открытый мир, который хотелось бы, так что увы, для меня этот режим не так интересен.

Локации, над которыми предлагается летать достаточно разнообразны — тут есть и горы, где всё действие происходит над облаками, несколько миссий с полетами над морем, в том числе в шторм (очень красивое зрелище!), огромный город, и даже местная зона отчуждения — место геотермальной катастрофы. Ближе к концу, вместе с сюжетом, который становится всё более мрачным, меняется и мир игры, превращаясь в неуютное место, которое может кардинально измениться за считанные минуты. Этим, кстати, внезапно, хорошо показана хрупкость привычного мира. Одновременно приятно и странно было увидеть такой своеобразный манифест "Fuck the war" в военном авиасимуляторе, повествующем о группе наемников. Как говорили члены звена в одной из миссий "—Так зачем мы возвращаемся в этот ад? — Потому что мы наемники, а не бездушные головорезы. Мы должны узнать, что стало с нашими".

Конец игры достаточно открытый и неоднозначный, что оставляет надежды на продолжение, и я, думаю, буду его ждать, и даже готов занести денег на Kickstarter, с которого финансировалась Project Wingman.

Трое и Kickstarter

Уже много раз было так, когда игры сделанные маленькой, независимой студией оказывались настолько хороши, что могли выступать эталонами для больших и богатых студий, которые при всех своих возможностях, раз за разом оказываются не в состоянии сделать вменяемую и работоспособную игру. Сейчас, когда абсолютно всё вокруг находится в состоянии грёбаной бета-версии, заслуги небольших команд, способных сделать что-то качественное, ценятся ещё больше. Так и с Project Wingman — высокие рейтинги и множество положительных отзывов, уравнивающие никому неизвестную студию Sector D2 с гигантами вроде Bandai Namco (разработчики Ace Combat).

Но самое примечательное во всей этой истории, что Sector D2 — это, по факту, три человека. Abi Rahmani — разработчик, Matthew Nguyen — писатель и дизайнер, а так же Jose Pavli, композитор. Три человека, из которых разработкой занимался непосредственно один, сделали игру, не проигрывающую серии с 25-летней историей практически ни в чём. Моё уважение!

Отдельно, конечно потрясает сам Abi Rahmani — согласно профилю на Kickstarter, ему 23 года, он живет в Австралии и "пытается делать игры". А большие студии, увы, уже даже не пытаются. Сейчас я начал Ace Combat 7, и при всей визуальной красоте, сюжете и масштабе повествования, AC7 в плане отношения к игроку проклята чуть более чем полностью (возможно, дело в том, что на ПК это не очень вдумчиво сделанный порт с консолей). Так и хочется сказать — ребята, вот, человек, самоучка, наймите его! Но нет, не нанимайте, пусть он сделает ещё много таких же классных игр как Project Wingman.

В сумме:

Общая оценка — 8/10

Что понравилось: графика, управление, сюжет и беспроблемность.

Что не понравилось: сюжетные подробности ускользают, множество вещей рассказываются в разгар боя, что не дает как следует понять, о чём идет речь. Не хватает текстовых описаний миссий и сюжета, катсцен, хотя бы с игровой графикой.

Hol Baumann/Olivier Orand - Human

2021-10-08T16:15:09.675Z

В 2012 году мне на глаза попался альбом "Human", за авторством Hol Baumann. Имя было явно знакомое — примерно тогда же его можно было найти на всех альбомах проекта "The Fahrenheit project" лейбла Ultimae (того самого, на котором выпускаются известные поклонникам транса и эмбиента Aes Dana, Asura, Solar Fields, H.U.V.A. network и другие, в том числе Sync24 из Carbon Based Lifeforms). Поскольку тогда я был чуть более глуп и слушал немного другую музыку, альбом я запомнил, но в основном по паре треков, которые были мне знакомы по уже упомянутому Fahrenheit Project. Это были, в первую очередь Human, Hours и Benares. Послушал, добавил в избранное в Google Play Music (btw, fuck you, Google!), и забыл.

Оригинальный альбом 2008 года

Прошло почти десять лет, Play Music умерла, я начал писать книгу, переехал на Spotify (поэтому, простите, ссылки будут только туда) и для придания нужного настроения принялся собирать себе плейлист. Насобирал из подходящих треков, и почти не удивился, когда алгоритмы подсунули мне в "похожих" того самого, почти забытого Hol Baumann. Я тут же обрадовался, и заслушал то, что было у него, почти до дыр — распробовал, что называется. Однако, был один момент — с 2008 года (год выпуска оригинального "Human") многое изменилось, и страница артиста в Spotify была практически заброшена, сам "Human" там отсутствовал, и в описании было указано, что, мол, Hol Baumann это лишь псевдоним, ничего больше тут не появится, велком на мою основную страницу.

И подпись — Olivier Orand.

На новой странице было чуть живее, в том числе обнаружилось переиздание "Human" от 2018 года. Но, увы, даже Benares там уже не было! Я подписался, и... снова забыл. Даже не послушав переиздание — треки из оригинального "Human" оставались в плейлисте, вместе с парой других, которых не было на новой странице исполнителя, на кой мне ремастер, тем более урезанный, если есть оригинал.

Недавно я решил посмотреть — а вдруг что новое появилось у полюбившегося мне исполнителя, и обнаружил, что как-то и подписчиков у него мало, и прослушиваний не очень, а более того — очень много действительно хороших вещей на новой странице отсутствует. И, как обычно, решил я выяснить, что не так, нельзя ли вернуть хоть что-нибудь. Написал ему в инстаграм.

Ответ я получил через несколько дней — автор был приятно удивлен, и, пообещал перевыпустить старые композиции, как только закончит работу над новым альбомом! Кроме того, он сообщил, что "Benares" в переиздании есть, но с множеством изменений и под другим именем ("Varanasi").

Я послушал. Раз. Второй. Третий. Десятый.

Переиздание, 2018 год

В общем, новая версия "Human" это один из немногих альбомов, который а) сразу же ушел в избранное б) целиком ушел в плейлист для книги в) уверенно держится у меня в топ-3 альбомов за последний месяц. Последний раз у меня такие чувства вызвал разве что "A Little Further" от Extrawelt.

Переиздание вышло более электронным, более мрачным чем оригинал, и точно так же как исходная версия — не для всех, что даже хорошо. Тут нет никаких прилипчивых мотивов, никаких вызывающих приятные воспоминания или радостные эмоции проигрышей и ритмов, от которых хочется качать головой в такт. Тут надо слушать, вдумчиво.

По сравнению с версией 2008 года переиздание состоит из 11 дорожек, к уже известным добавились три — "Handwritten notes" , "Scala" и "Final".

Если первая — в тон всему альбому, темная, меланхоличная и сложная, то Scala, не выбиваясь, впрочем, из общего стиля, добавляет альбому тяжелого, электронного звучания в лучших традициях модного нынче киберпанка, но не становится от этого хуже. "Final" возвращается к размеренному ритму предыдущих треков, но вопреки названию, только усиливает чувство тревоги и неустроенности. Прекрасно.

В завершение хочется сказать, что общая тревожность, вся эта мрачная электроника и сложность альбома как нельзя лучше подходит если не последним десяти, то последним двум годам так точно.

Кому рекомендую: всем, кто знаком с Ultimae/ CBL/ Solar Fields, готов понимать сложную музыку и слушать головой.

Кому не рекомендую: тем, кто спасается от тревоги с помощью музыки, тем кто любит попроще и тем, кому не интересно слушать что-то сложнее музыки из "Евровидения".